День козла
Шрифт:
За железными воротами во дворе, опершись четырьмя колесами в травку, понурились изъезженные, как пожилая кляча, «Жигули».
– Тебе по районному чину давно пора в персональный коттедж перебраться, – сказал, обозрев жилище приятеля, полковник. – Вон, соседи-то вокруг как расстроились. Не дома – игрушки!
– На мою зарплату такой не построишь, – буркнул хмуро Гаврилов и указал на крыльцо. – Входи.
– Супруга-то на работе? – осторожно поинтересовался Коновалов, старательно шаркая подошвами ботинок о влажную мешковину у порога.
– Дома.
– Зина? – насторожился полковник, а потом, догадавшись, вздохнул обреченно. – Нy да… Конечно же, Зина…
Он протиснулся вслед за Гавриловым в узенькую прихожую, затоптался растерянно на старомодной, вытертой кое-где до белых проплешин, темно-бордовой дорожке.
– Не разувайтесь, я полы не мыла, – услышал он и через столько лет удивительно узнаваемый голос, – да и тапочек гостевых нет!
Вышла навстречу хозяйка – высокая, не по-старушечьи благородно седовласая, не располневшая в свои… сколько же? Сорок семь, должно быть, лет…
– Здравствуйте, – протяжно обратилась она к гостю и осеклась. – Господи… Неужто Илья?
– Он самый, – смутясь от взгляда ее, опустил глаза Коновалов. – Вот, оказался по служебным делам… Как говорится, гора с горой не сходятся, а человек с человеком…
– Сплошь и рядом тоже, – подхватила Зина. – Проходите в зал, посидите чуток. А я на кухню – сготовлю чего-нибудь по-быстрому.
– Да я, собственно, и не претендую… – окончательно сконфузился полковник, но хозяйка прервала.
– Я тоже не претендую – в смысле поварского искусства. Но голодными не останетесь, – и ушла, вскинув гордо подбородок – совсем как прежде.
А Коновалов озаренно вспомнил эту ее манеру – как бы соглашаясь, повторять фразу собеседника, но при этом придавать ей совершенно противоположный смысл.
Комната, которую Зина назвала «залом», была явно просторнее остальных и заставлена стандартной, советских еще времен, мебелью – недорогой полированной «стенкой» с неприменными хрустальными вазочками и рюмками в серванте, широким диваном с пестрой синтетической обивкой, тесно набитыми книгами стеллажами и черным, траурного вида японским телевизором на тумбочке в углу.
Над диваном Коновалов увидел большой фотографический портрет в рамке. Короткостриженный парень в камуфляже с голубым беретом, небрежно засунутым под матерчатый погон, улыбался белозубо в объектив.
– Вот он, наш снайпер, – перехватив взгляд полковника, с грустной гордостью подтвердил Гаврилов.
– Симпатичный парень. И, судя по всему, геройский! – искренне похвалил гость.
– «Героем» не удостоили, а орден Мужества он в госпитале получил.
– Ранен был?
– В девяносто пятом еще, – сказал Гаврилов. – До сих пор околематься не может. Хочешь посмотреть?
– На орден?
– На сына моего. Сережку. Тебя верно информировали. Снайпером он воевал. Сослуживцы рассказывали, девятнадцать боевиков снял. А двадцатый –
– И… что? – глухо спросил полковник.
– Пойдем в ту комнату, – Гаврилов шагнул к плотно зашторенной плюшевыми занавесками двери, распахнул. – Знакомься.
Коновалов переступил порог небольшой спаленки. Сразу бросились в глаза многочисленные вырезки из глянцевых журналов, плакатики, пришпиленные кнопками к обоям. На них – пышногрудые девицы, патлатые и стриженые на голо парни с гитарами, названия каких-то популярных музыкальных групп – типичная комната мальчишки-подростка.
А посреди ее, в инвалидном кресле с велосипедными колесами сидел молодой человек. Он пристально смотрел в окно и даже не обернулся в сторону гостей.
Гаврилов подошел к сыну, погладил его по короткотриженному щетинистому затылку.
– Привет, Сережа. Как настроение?
Сын не ответил, сидел все так же, неестественно выпрямившись и неотрывно глядя в выходящее на тихую улочку окно. Там не было ничего интересного. Палисадник с привядшими прощально-желтыми розами, кустами шиповника да свалка на дальнем пустыре.
Подойдя ближе, полковник заметил в руках у парня снайперскую винтовку.
– Это ему ребята из Чечни привезли, – пояснил Гаврилов. – Она, естественно, не заряжена. Пробовали отобрать – не отдает, плачет. И все на пустырь смотрит. Может, ему там моджахеды мерещатся?
Коновалов заглянул в лицо юноши. Тот никак не отреагировал на его присутствие. Только смотрел широко раскрытыми глазами в окно, да сжимал винтовку. Над правой бровью парня полковник заметил глубоко вдавленный шрам.
– Сюда его ранило. С тех пор он такой, врачи говорят – не теряйте надежды. Бывает, что люди выходят из такого состояния… Со временем. Мы и надеемся. Уже десять лет. Так что снайпер из него сейчас – никакой, сам понимаешь, – с горечью добавил Гаврилов.
– Прости, Ваня, – подавлено кивнул Коновалов.
– Да ты-то ни при чем. А вот президент твой долбанный, который таких пацанов под пули бросал… Жаль, что давеча снайпер по нему смазал! Вот так бы его… приложить. Пусть бы жена кормила из ложечки! А то, ишь, все о здоровье печется, по целителям ездит. Хрен ли ему! При его жизни кудрявой помирать-то особенно неохота! А ты его охраняешь… – с укором закончил Гаврилов.
– Ну, положим, от киллера мы его вместе спасали, – уточнил полковник, а потом вздохнул тяжко. – Эх, Ваня… Мы с тобой как верные псы, у которых хозяин…
– Сволочь, – подсказал милиционер.
– Ну, вроде того… А они его все равно охраняют, глотку любому перегрызут. Рефлекс!
– Ладно, пойдем, пообедаем. Отдыхай, Сережа, – Гаврилов опять погладил сына по голове. – Сейчас мама придет, тебя накормит…
Зина хлопотала у шкворчащей сковороды над газовой плитой.
– Иван, спустись в погреб, достань огурцы, помидоры соленые. Свежих-то я в салатик нарезала, а к водке солененького обязательно надо.
Гаврилов подхватился и через минуту мелькнул во дворе у сарая.