День накануне

Филипович Корнель

Дождь понемногу утихал, и холодный ветер тоже успокаивался. Подул еще разок, словно лишь для того, чтобы стряхнуть капли с деревьев, согнуть и раздвинуть стебли трав, взъерошить мелкие листочки на кустах, — затем наступила тишина. Киллер еще долго сидел в оконной нише, но в какой-то момент, выбор которого зависел только от него, принял решение и незамедлительно его осуществил: легко и очень осторожно спрыгнул на землю. Так осторожно, будто прыгал не с полуметровой высоты, а со второго этажа. Постоял минутку, присматриваясь и прислушиваясь — проверяя, не нарушило ли это движение чего-либо в окружающем мире. Но ничего не произошло, вокруг царило спокойствие, только время от времени падали капли с деревьев. По своему обыкновению, чтобы спровоцировать какую-нибудь перемену, которая, возможно, таилась где-то под прикрытием тишины и покоя, дабы объявиться вдруг нежданной угрозой, Киллер сам раза два или три энергично пошевелил хвостом; потом стоял, смотрел и слушал. Продолжалось это довольно долго, но Киллер был терпелив. Терпение было основной чертой его характера. Киллер не знал, что такое потеря времени — чувство, которое возникает даже у самых терпеливых людей, если им приходится, например, долго ждать опаздывающий поезд или производить какие-то скучные, однообразные действия. Когда, замерев, Киллер всматривался в темное отверстие норки, откуда в любую минуту могла выскочить мышь, он и не замечал, как идет время. Неподвижность, напряженное ожидание были для него тем же, что движение, прыжок, бегство, погоня, схватка, — а какая же это потеря времени? Просто несколько иная, но не менее важная форма существования во времени и пространстве.

Киллер шел теперь в траве, которая была вровень с ним, шел неторопливо, ленивым шагом, словно очень устал. Обходил высокие заросли бурьяна, чтобы не задевать

мокрых листьев, чего крайне не любил. Киллер вообще не любил соприкасаться с водой. Большая капля, которая минуту назад неожиданно упала на него с дерева, пронзила его болью, точно стрела. Киллер извернулся и языком лизнул шерсть в том месте, куда угодила капля. Он терпеть не мог воду — но была у него другая страсть, куда более сильная: великая страсть к охоте. Родись Киллер неподалеку от реки, он бы наверняка ловил рыбу. Трудно, правда, такое вообразить, но ведь известно, что многие его сородичи с успехом занимаются рыболовством. Поэтому не следует удивляться, что Киллер, если бывал очень голоден, охотился в любых условиях, даже в мокрой траве. И вот внезапно, не успев еще повернуть голову и спрятать язык, Киллер краем глаза увидел, а возможно, только угадал какое-то движение у забора. Он насторожился и замер, всматриваясь. Рот его так и остался полуоткрытым, розовый язык — слегка высунутым. Уши тоже были обращены в ту сторону, куда смотрели глаза, и старались помочь взгляду. Вдоль забора от стены дома по направлению к мусоросборнику бежала большая коричневато-серая крыса. Она не очень спешила: по дороге ей нужно было все обнюхать. У железного контейнера с мусором повернула, тем же путем побежала назад и исчезла. Киллер стоял, будто окаменев, но так только казалось: внутренне он был взволнован, возбужден, дрожал. Встреча с крысой означала большее, нежели просто охоту — бой, схватку, возможно, не на жизнь, а на смерть. Однажды — дело было зимой, — охотясь в подвале на мышей, кот Киллер вдруг подвергся нападению нескольких крыс и был уже на волосок от гибели. Он тогда был еще очень молод и неопытен. Дрался отчаянно, катался среди мусора, угля, разбитых бутылок, стараясь избавиться от врагов, отпихнуть их ногами, сбросить с себя. Двух или трех загрыз. Но другие висли на ушах, на хвосте, подбирались к горлу. Спас его внезапно загоревшийся свет и появление человека с лопатой. Крысы боятся людей, он, Киллер, их тоже боялся, но не так сильно. Честно говоря, коту Киллеру немало от людей доставалось: дети бросали в него камнями, взрослые науськивали собак. Однако, с другой стороны, он получал и много хорошего. Кто-то давал ему молоко на блюдечке, кто-то кидал мясо и кости, а в профессорской квартире ему жилось, как уже было сказано, совсем неплохо. Тем не менее Киллер старался людям на пути не попадаться. Он предпочитал наблюдать за ними издалека, пытаясь предугадать их намерения, поскольку, как правило, намерения эти были неясны, переменчивы, почти непредсказуемы. Крыс с того давнего случая Киллер остерегался. Ощущая свое преимущество — дрался, уничтожал, загрызал (но никогда не ел, брезговал). И удирал, если преимущество было на их стороне, если замечал, что крысы норовят зайти сзади, окружить, отрезать путь к отступлению. Киллер вообще научился держать ухо востро в любых обстоятельствах, днем и ночью, когда спал и когда бодрствовал. Существовало лишь одно место, где Киллер чувствовал себя уверенно, ниоткуда не ожидая подвоха (если не считать, как он получил тряпкой по морде за то, что приволок мышь, но это было давно): дом профессора университета. После весенних бессонных ночей, после охоты, прогулок, драк он мог, свернувшись клубком на шкафу, на стуле, а иной раз и на письменном столе, спать как убитый, не обращая внимания на разговоры, стук, пение. Если чья-нибудь рука порой касалась его или даже гладила, он поднимал голову, смотрел на этого человека, потом еще удобнее пристраивал голову на собственную шубу и продолжал спать. Но, увы, в доме профессора больше не было мебели, пахнущей кедром, и жил там кто-то другой. Время от времени Киллер вытягивал шею и смотрел на окна третьего этажа, но видел незнакомых людей, чужие лица, непривычные цвета и формы. Киллер никогда, ни на минуту не переставал верить, что рано или поздно туда вернется. Верить? То не была вера, то было твердое убеждение, что в квартиру на третьем этаже возвратится мебель со знакомым запахом и снова войдут люди, которые назвали его Киллером и были добры к нему. Добры — значит, не делали зла, только и всего. Этого Киллеру было вполне достаточно, что-нибудь большее ему бы уже пришлось не по нраву. Ибо Киллер не хотел чувствовать себя обязанным людям. Впрочем, прошу прощения: однажды он все-таки притащил в зубах мышь и осторожно положил ее, полуживую, на пол в кухне. Однако жертва, принесенная Киллером профессорскому дому, не была принята должным образом, и Киллер никогда не возобновлял подобных попыток.

Кот Киллер долго стоял неподвижно, всматриваясь в то место, куда проследовала крыса, — но крыса больше не появилась. Докучливые звуки, которые издает город, совсем затихли, словно наглухо позакрывались все окна, выходящие в тот, чужой мир. Киллер подождал еще минутку и двинулся дальше, в глубь своего мира. Он идет, ступает бесшумно. Поднимает левую переднюю лапу, чтобы перешагнуть ветку, лежащую поперек дороги; если б он до ветки дотронулся, она бы зачем-то подала голос. Затем переносит левую заднюю лапу через эту веточку, не коснувшись ее, даже не оглянувшись, будто у него в лапе глаз. Разумеется, лапой видеть нельзя — ну и пусть нельзя! Кот Киллер проделывает левой задней лапой именно такое движение, какое нужно, чтобы не задеть ветки, — и все тут. Потому что кот Киллер каждое свое движение — шагнет ли он, остановится, повернет или прыгнет — должен проделывать безукоризненно. Ведь мир Киллера со всем своим, так им ценимым постоянством и устойчивостью тем не менее весьма разнообразен — настолько разнообразен, что, кажется, беспрерывно меняется. Дабы существовать в этом мире, Киллеру надлежит быть мягким, гибким, движения его должны быть плавными и никогда не повторяться. От каждого движения требуется, чтобы оно было непохожим на предыдущее, но обязательно точным. Тело Киллера не может быть твердым и угловатым, как бетонная ступенька, как край подоконника, как железный поручень. Киллер — не творение человеческих рук, он не выструган из дерева и не высечен из камня. На земле, под небом, среди растений и животных он — одна из частиц, составляющих мир (а может, и вселенную?), разве что более компактная, самобытная и в высшей степени самостоятельная; это и есть главное в жизни Киллера. Но известно ли что-нибудь об этом коту Киллеру? Кот Киллер и не должен ничего знать, ибо он сам — эта жизнь, это существование. Достаточно, если у него, как я уже сказал, сохранится ощущение, что он не является ни кем и ни чем иным, кроме как самим собой. Что он аутентичен, как говорят люди. И в любую минуту, когда только вздумает, сможет сделать то, что необходимо сделать. Вот, например, неподалеку от Киллера вдруг выскочила из травы небольшая четвероногая тварь, подпрыгнула кверху и плюхнулась обратно в траву. Киллер замер, но лишь на мгновенье: на таких тварей он не охотился. Он позволил ей удалиться. То была всего-навсего лягушка, существо довольно-таки смешное (Киллера, когда он был помоложе, созданьица эти очень забавляли, он их подкарауливал, делал вид, будто нападает, подбрасывал лапой), к тому же мягкое и скользкое, однако обтянутое такой прочной кожей, что ни когтем, ни зубом не возьмешь. Так что Киллер позволил лягушке спокойно удалиться. Глянул еще разок в ее сторону: она сидела в траве на корточках, подпершись передними лапками, и смотрела на него выпуклыми, широко расставленными глазами. Отвернувшись от лягушки, Киллер пошел дальше, по направлению к груде кирпичей и камней. Путь по-прежнему пролегал через высокую мокрую траву, кот вздрагивал, отряхивался, но шел. Приближался к месту, где трава была низкая и редкая, земля усеяна гравием и мелкими камешками вперемешку с хилыми пожухшими ромашками. В этом месте часто что-нибудь случалось, и Киллер имел обыкновение, прежде чем подойти вплотную, некоторое время присматриваться издалека. Никогда не следует опрометчиво строить надежды, но и неожиданностей исключать нельзя. Надо быть готовым ко всему. И вот Киллер видит, слышит и чует в самой середине этой лысоватой полянки — мышь. Стоит на задних лапках, в передних держит кусочек хлеба — хлебную корочку — и грызет ее. При этом то и дело поглядывает по сторонам, но Киллера не видит. Зато Киллер отлично видит мышь, хотя ему немного мешают стебли травы. Киллер голоден, он ничего не ел дня три, а то и все четыре. Чтобы приблизиться к мыши на расстояние, с которого можно совершить прыжок, ему нужно по уши погрузиться в еще более густую и мокрую траву, нужно обойти мышь сзади. Киллер поворачивает голову направо, потом налево, проверяет, что происходит рядом, в той части пространства, где размещается сейчас самое главное: мышь, грызущая хлеб. Головой Киллер вертел, поскольку хотел видеть все, что имело отношение к сцене, которая в ту минуту оказалась как-никак в самом центре мира.

А может, и в центре вселенной? Кот Киллер осматривался еще и для того, чтобы, оставаясь не замеченным мышью, выяснить, не угрожает ли что-нибудь ему самому. Не получилось ли так, что, охотясь, он сам стал предметом чьего-то внимания и вожделения? А мышь тоже косится то вправо, то влево — хоть и занята едой, хочет, просто обязана знать, не грозит ли ей что-нибудь. Была у кота Киллера еще одна, казалось бы, смешная причина, заставлявшая его отрывать взгляд от мышки: он хотел убедиться, не привиделась ли ему она. Мышь ему не привиделась, она была реальностью: сейчас, не выпуская из лапок хлеба, она смотрела куда-то вправо, в сторону кустов сирени; что-то, должно быть, ее встревожило. Однако это продолжалось совсем недолго, и мышка снова принялась за свою корку. Тогда Киллер двинулся вперед; теперь он был вдвое меньше ростом, он почти полз на брюхе в мокрой холодной траве, от прикосновения которой его бросало в дрожь. Так он был абсолютно невидим, заметить его мог бы только кто-нибудь сверху, но в данный момент Киллер на это плевал. К тому же он был неслышим, ибо передвигался так осторожно, чтобы самому себя не слышать. А если он себя не слышал — кто ж мог услышать его? Киллер был голоден, и, возможно, кого другого на его месте нетерпение давно бы заставило совершить какую-нибудь ошибку, оплошность — сделать лишнее движение, раньше времени прыгнуть. Но то был бы не кот Киллер. Кот Киллер по мере приближения к цели становился все осторожнее, все собраннее, движения его настолько замедлились, что почти не были заметны глазу. Вот он уже совсем близко. Еще два шага, еще только напрячь мускулы перед прыжком, остановиться, отыскать наилучшую позицию для толчка задними ногами… как вдруг что-то произошло: мышь исчезла, словно ее ветром сдуло. Но это не он, не Киллер ее спугнул. В воздухе что-то задрожало, громыхнуло, кот на этот звук особого внимания не обратил, но мышь услыхала будто бы секундой раньше — и Киллер увидел брошенную хлебную корку, пустую землю, неподвижные камни, еще вздрагивающую травинку. По саду шла женщина с ведром; подойдя к железному контейнеру, она высыпала мусор и повернула обратно к стене, в которой была дверь. Остановилась на пороге, переложила ведро из руки в руку, закрыла за собой дверь.

Кот Киллер еще долго стоял не шевелясь, потом вышел на открытое пространство, на то место, где только что была мышь. Отряхнулся от усеявших его шубу капель. Он был зол и неспокоен, нервно подергивал хвостом. Из города, из чужого мира, неслись звуки, которые Киллер не выносил: гудки, дребезжание, скрежет. Прежде чем двинуться дальше, надо было навести порядок в мире, утихомирить трамваи и автомобили, отделить шум от тишины. Это заняло довольно много времени. О неудаче, постигшей его минуту назад, Киллер не думал. Ведь неудача, как известно, только приближает успех. Пускай хоть десять, хоть двадцать раз не повезет — кот Киллер не перестанет охотиться. Ибо охота — его страсть и насущная потребность.

Я говорил, что кот Киллер стар. Но он никогда не умрет, во всяком случае не умрет от старости, как те безобразные, толстые и неуклюжие собаки, которых в конце концов приходится усыплять у ветеринара. Киллер никогда не умрет, разве что его кто-нибудь убьет или задавит машина. Если Киллер не умрет насильственной смертью, тела его никто никогда не отыщет. От него не останется ни единой косточки, ни клочка шкуры. Киллер просто-напросто исчезнет. Однажды я не увижу его сидящим в оконной нише или бредущим неторопливо по саду. Как бы я ни всматривался, мне не увидеть больше той точки, в которой материя столь чудесным образом сконцентрировалась в столь совершенную форму подвижного, живого, видящего и чувствующего существа. В опустевшем воздухе передо мной будет только земля, камни, трава. Если я перестану видеть то, что видел прежде, — у меня как будто отберут вещь, которая прежде мне принадлежала. И мне станет грустно.

— Папа, правда кошки злые, хитрые и кровожадные? — сказал Анджей отцу. В слове «кровожадные» он особенно выделил буквы «р» и «ж».

— Что ты говоришь?

— Кошки хитрые и кровожадные, — повторил Анджей и повернул голову, чтобы посмотреть на отца. Для этого ему пришлось на секунду оторвать щеку от приклада духового ружья, лежавшего на подоконнике. Его глаз перестал видеть прорезь, мушку и цель. Отец сидел в кресле, уронив на колени газету, и смотрел на экран телевизора: диктор с аккуратным пробором говорил о катастрофическом падении фунта стерлингов, о незначительном увеличении курса доллара и о повышении цен на золото. Потом он перевернул бумажку и стал говорить о другом — о войне в Африке. Отец глянул на сына и сказал:

— Будь осторожен, малыш, как бы кого не задеть!

— Никого нет, — ответил Анджей. И снова посмотрел в сад; с высоты третьего этажа все там было видно как на ладони: деревья, кусты, поросшая травой земля, заросли крапивы, куча щебня под забором. Но цель, в которую он метил, передвинулась, и Анджею тоже пришлось передвинуть дуло ружья на сантиметр-другой.

Собака вдовы Вурм

(перев. К. Старосельская, 1978 г.)

Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?

Екклесиаст, 3,21

Вдова налогового инспектора Станислава Вурма, пани Леокадия, занимала квартиру на третьем этаже и, вероятно, за долгие годы своей одинокой жизни не причинила бы никакого беспокойства соседям, если б не ее собака. Быть может, десять, а то и больше лет назад Феликс — так звали питомца пани Вурм — был прелестным неуклюжим щенком, вызывающим неодолимое желание коснуться его, погладить, подержать на руках; однако было это достаточно давно, раз никто в доме такого уже не помнил. Теперь эта божья тварь заслуживала бы названия чудовища — будь она покрупнее. В своей же весовой категории это было просто существо, вызывающее гадливость и отвращение. Пани Вурм глаз не спускала со своего Феликса — иначе бы дворник, хоть и был человек не злой, давно пристукнул эту пакость палкой от метлы — так, как убивают крыс, — и выбросил на помойку. Но пани Вурм не расставалась с собакой. Наверх, на третий этаж, она таскала Феликса на руках. Сверху он спускался сам. Спускался? Нет: эта старая, облезлая и раскормленная, омерзительная пучеглазая собачонка скатывалась со ступенек бочком, кое-как, иногда перекувыркиваясь, и, чаще всего не успевая добежать до двора, оставляла в подъезде лужу. Потом, перед подъездом, на прямоугольном, обсаженном красно-белыми маргаритками газоне — единственном украшении мрачного семиэтажного дома, она присаживалась по серьезным делам, долго и обстоятельно выбирая место. Облегчившись же, начинала буйствовать: рычала, рыла ногами землю, лаяла, никого, правда, не кусая; впрочем, этого еще не хватало! Пугала детей, угрожала взрослым, отгоняла других собак. Даже большие псы удирали, поджавши хвост, а огромный добродушный сенбернар, который никогда никого не боялся, но и никого пугать не имел привычки, останавливался, наморщив лоб, и с удивлением наблюдал за дурацкими выходками маленькой злобной твари.

Несмотря на конфликты, возникавшие с соседями из-за собаки, у пани Вурм все же были в доме знакомые — два-три человека, одни, правда, женщины, которые время от времени к ней заглядывали; благодаря им жизнь пани Вурм не составляла тайны для мира. Известно было, например, что два года назад в Гданьске скоропостижно скончался ее единственный сын, но пани Вурм на похороны не поехала. В тот день ее видели в закусочной «Крокет», где она с аппетитом ела свиную отбивную, за что и была единодушно осуждена. Кажется, сын не очень-то интересовался жизнью пани Вурм, однако что из этого? Каждому известно, что мать, даже не любимая детьми, сама обязана их любить, ибо таков ее материнский, как бы природой определенный долг. Именно от соседок, которые навещали вдову (вероятно, скорее из любопытства, нежели из расположения к одинокой старушке), в доме узнали, что с некоторых пор собачонка Пани Вурм прихварывает. Она уже не выходит с хозяйкой на прогулку. Четыре дня назад выходила в последний раз: пани Вурм снесла ее вниз и осторожно поставила на краю газона, среди цветов и травы. Собака постояла минутку, дрожа и пошатываясь, но с немалым интересом обнюхивая какую-то травинку, однако потом, когда захотела пройти чуточку дальше, упала и самостоятельно подняться уже не смогла. Пани Вурм, стоя в траве на коленях, плакала и уговаривала Феликса встать. Просила, чтобы он побегал как прежде, сделал свои дела на травке, полаял в свое удовольствие. Чтобы снова был здоров и весел. Но Феликс не мог встать, не было у него сил, он тяжело дышал и весь был мокрый, словно вылез из воды. Пани Вурм положила собаку в сумку, выстланную мягкими бумажными салфетками, и отвезла к знакомому ветеринару, который осмотрел ее в точности так же, как осматривают людей, измерил температуру, выслушал легкие и сердце и потом спросил:

— Вы знаете, сколько вашей собачке лет?

— Восемнадцать, доктор, в апреле будущего года девятнадцать. Я очень хорошо помню, потому что…

— Нет, собачка гораздо старше. Ей что-то около ста тридцати…

— Да что ж вы такое говорите, доктор… Феликсу восемнадцать лет, я прекрасно помню, потому что в марте двадцать лет со дня смерти моего мужа.

— Послушайте, вот мне семьдесят один, а если пересчитать на собачий возраст — около десяти. Ну а собачке, считая по-людски, сто тридцать…