День отличника
Шрифт:
— Ужас! — восклицает Миша, глядя на меня расширенными глазами, — Правда, что ли?! Куда же смотрят правительство и Пентхауз?!
— Правительство и Пентхауз смотрят в будущее, — говорю я Михаиле, — А в будущем нет терроризма.
— Но ведь это же несправедливо! — возмущается Михаила, и я не могу оторвать взгляда от ее белого тела, — Ведь террористы живут здесь и сейчас, и им нет никакого дела до будущего! Они же хотят взорваться при жизни!
— Вот видишь — ты понимаешь, — киваю
— Он неудобный, — отвечает мне Михаила и улыбается.
В трейлере повисает звенящая тишина. Слышно лишь как трещат в печке березовые дрова.
— А еще сегодня ко мне приходила женщина в рыбном, — тихо говорю я Мишутке, делая вид что не расслышал про хьюман райтс вотч.
— В рыбном? — морщится Михаила, — Ведь рыбное никто не носит!..
— Ей нечего делать, — поясняю я Мише, — Наверное, это рыбное осталось на ней еще со стабилинизма. Да и вообще — самое страшное не это.
— А что же?! — искренне не понимает Мишутка.
— Она попросила меня о правозащите, — говорю я Мишутке.
— Еще бы! — отвечает мне Михаила, — Если бы у меня в гардеробе было только лишь рыбное, я бы тоже просила о правозащите! Ты бы помог мне?
Миша нежно рукоподает мне.
— Ты бы помог мне, свободный? — мурлыкает Миша.
Вместо ответа я рукоподаю Мише навстречу.
— Конечно, — шепчу я сквозь треск дров, — Конечно, я бы помог тебе, свободная. Правозащитники помогают всем, кроме…
— Кроме кого? — удивленно спрашивает меня Михаила.
— Вот тут и самая странность! — отвечаю я Мише, вставая, — Женщина в рыбном — стабилинистка. Можно ли защищать права стабилинистов?
— Я думаю, можно, — уверенно говорит Миша, вновь усаживая меня рядом с собой, — Нельзя лишь защищать права фашистов, и тех, кто отрицают Холокост и Голодомор.
— Но ведь это же двойные стандарты, — замечаю я, — Или ты защищаешь права, или ты их не защищаешь. А права не могут быть плохими или хорошими. Они просто права, и ты защищаешь их просто потому, что они есть. Понимаешь?
— Не очень, — смеется Михаила и рукоподает мне снова и снова.
Я уже на грани физического и эмоционального истощения. Молю о пощаде. Но Миша неумолима.
— Девочкой своею ты меня назови, — шепчет она мне в правое ухо, — А потом обними. А потом рукоподай. Рукоподай мне!
Что делать? Рукоподаю. Ответствую.
— Девочка моя, — задыхаясь, говорю я Мише, — Правозащита — это фундамент. Это основа, на которой и строится современное общество…
— А эта женщина, — отвечает мне Миша, — В рыбном. Она красивая?
Задумываюсь.
С одной стороны вроде красивая. С другой
— А почему ты спрашиваешь? — спрашиваю я Михаилу.
— Ревную, — хихикает Миша и рукоподает мне так нежно, — Это из-за нее ты подрался? Из-за нее.
Мы счастливы вместе. Мы свободны друг с другом. Глаза закрываются. Я поднимаюсь, бросаю еще пару поленьев в печь и тащу Михаилу в мешок. Она не упирается.
Мы засыпаем мгновенно, прижавшись. Прижавшись теплее. Мне снится волнительный сон.
Как будто иду я по широкому полю. А вокруг меня — демократия.
Как будто лечу я надо всею страною. И везде подо мной — демократия.
Как будто смотрю я на Землю из самого космоса. И везде на Земле демократия.
Как будто просыпаюсь я утром. А за окном у меня — демократия.
Как будто засыпаю я вечером. А впереди у меня — демократия.
Как будто болею случайной болезнью. А лекарство мое — демократия.
Как будто рукоподаю я прелестнице. А в сердце моем — демократия.
Как будто стою я под душем. И течет на меня демократия.
Как будто демократия, демократия, демократия!
И сплю я, и спит Михаила, и снится нам вместе свободный сон.
Как будто свобода — это то, что бывает.
Как будто свобода — это то, что скрывает.
Как будто свобода — это то, что витает.
Как будто свобода — это то, что сверкает.
Летает, порхает, копает, швыряет, зудит, ковыряет, стучит, завывает.
Стучит.
Завывает.
Стучит.
Завывает.
Трясет.
Называет.
Стучит.
Завывает.
Проснись! Просыпайся! Вставай! Одевайся!
И вижу я — склонилась надо мной Михаила, и волосы ее ниспадают, а из под волос — глаза необыкновенной свободы и демократии. Глаза как права человека. Глаза общечеловеческих ценностей.
— Роман! — говорит Михаила.
— Михаила, — отвечаю я ей.
— Просыпайся, соня, — трясет меня Михаила, — Там кто-то приехал.
Я вдруг открываю глаза и вижу, что вся комната трейлера залита желтоватым мерцающим светом. За окнами завывает метель. В дверь ощутимо стучат.
— Кто это? — улыбается Михаила.
— Не знаю, — пожимаю плечами я.
Я покидаю мешок и собираю разбросанную по трейлеру одежду. Мне кажется — надо. Поверх надеваю «аляску» с папахой. Отворяю.
На пороге с большою свечой стоит Бахтияр. Рядом с ним — два мужчины в защитном.
— Свободин? — строго спрашивает мужчина, что слева.
— Свободин, — киваю мужчине в ответ.
— Пройдемте, — говорит тот, что справа, — Что это с вашим лицом?
Недоумеваю.
— Так надо, — говорит тот, что слева.