День револьвера
Шрифт:
Номер второй мог претендовать на звание самого заковыристо убитого при помощи винтовки — из черепа над левым ухом у него торчал затвор. Удобно, наверное — и мозги перезарядить можно, и амулет какой подвесить. В остальном же номер два сохранился куда лучше первого, и это было весьма кстати — вытянув из его кобуры револьвер, я взвел курок — тугой, словно на тролля делали — и выстрелил в третьего гоблина, который как раз в этот момент, хрипя и отплевываясь, пытался подняться.
Револьвер дернулся, словно ненароком севшая на колени к драгуну монашка, — и пуля
Со второй попытки я сумел попасть — не в гоблина, увы, а в кактус позади него. Гобл оскалился, прорычал что-то невнятно-матерное, ловко выхватил револьвер… и упустил его. Пока он уже осторожнее вытаскивал второй, я кое-как сумел взвести проклятый неподатливый курок и выстрелил в третий раз. Вышло намного лучше — по крайней мере, песок, выбитый этой пулей, в гоблина попал.
Два ответных выстрела прогремели почти слитно — и поразили бы меня, окажись я беременной великаншей. Ободренный меткостью противника, я покрепче схватился за револьвер, нажал изо всех оставшихся сил. Что-то — сперва я решил, что мое запястье — хрустнуло, и курок взвелся почти без нажима. Воистину чудо из чудес — только размышлять над ним было некогда. Тщательно прицелившись в жуткую, перемазанную краской и кровью рожу, я плавно выбрал спуск.
Гобл завизжал. Пуля угодила ему в ногу чуть ниже колена.
— Я убью тебя, и ты будешь жрать свои потроха! Выдавлю глаза и отрежу твой… — мой револьвер выплюнул очередной сноп огня, и гоблин умер.
Сев, я принялся осматриваться, уделив особое внимание ближайшему ко мне телу. И не зря. В нагрудной сумке — и вправду сегодня удачный день! — остались бутылки, целые! Повезло. Конечно, добрые гномы из Висконсина разливают свой волшебный лагер в стекло покрепче иных черепов, но эдакий бабах пережить без потерь не каждому троллю дано.
Еще полминуты я пытался сломать зубы о пробку — пока, наконец, не догадался воспользоваться для этого более подходящим предметом, то есть шомполом от револьвера.
Первый глоток вознес меня в райские кущи. Второй — спустил обратно на грешную твердь, но куда более примиренным с окружающей действительностью. И впрямь: в левой руке напиток богов, в правой руке — отменный ствол, а под ногой, — вернее, под задницей, — свежий труп врага. Вот жизнь потихоньку и налаживается, как верно заметил старик Ной, приткнувшись на своем ковчеге к Арарату.
Еще через пару глотков мне ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь добротой, просветленностью, мудростью, любовью к ближнему и дальнему — в общем, всем, кроме, разумеется, трофейного гномского светлого. Правда, достойных собеседников поблизости не наблюдалось, разве что…
— Уверен, и-ик, мы с тобой подружимся, — доверительно сообщил я револьверу.
Он и впрямь начинал мне нравиться. Во-первых, размерами — пушка, что бы там ни говорили, должна быть большой. И мощной. Ну а научиться попадать, это уж проблемы
Во-вторых же, Большая-Черная-Пушка-С-Длинным-Стволом — это как раз та штука, о которой простой деревенский паренек вроде меня мечтает все время между прополкой огорода и вечерней дойкой. Ну, почти все — сразу после мечтаний о Девчонке-Что-Мелькнула-В-Окне-Вагона, но перед Новыми Башмаками.
Правда, с чернотой обстояло не очень — светлый металл сиял, будто новенький дайм, а костяные накладки рукояти белизной ничуть не уступали снегу. Или улыбке негра — чтобы было понятно тем, у кого в штате со снегопадами нелады.
Также на револьвере имелась гравировка: «Максим 500» на рамке, оскаленная кошачья голова на стволе и бегущий по степи мумак — на барабане. Малый, что делал её, — наверняка гном — потрудился на славу. Я так увлекся разглядыванием рисунков, что едва не прохромал мимо последнего гоблина, который валялся с видом абсолютно бездыханного трупа. Таблички разве что не хватало: давно тут лежу, пахну… разило, к слову, джином, словно гоблина засунули в бочку вместе с можжевельником года на три.
— Может, скажешь чего напоследок?
— Выкуп!
— Что? — от удивления у меня даже рука с револьвером опустилась.
— Выкуп, — гоблин сел и принялся ощупывать голову. — Тридцать бутылок виски.
Говорить по-человечески у него получалось заметно лучше, чем у предыдущего, гм, «оратора».
— И где ж они?
— Не здесь, — нащупав самую большую шишку, гоблин скривился. — У нас был кредит в салуне Мака Хавчика. Я теперь вроде как наследник. Все тридцать бутылок — мои. А будут твои, если шкуру мне дырявить не станешь.
— Врешь ты все, — на всякий случай сказал я, одновременно пытаясь в уме перевести тридцать бутылок виски во что-нибудь более привычное. Стоимость спиртного, как я уже хорошо усвоил, росла с каждым шагом в глубь Пограничья. Если прикинуть тенденцию, трех десятков бутылок должно было хватить на хороший ужин и койку с постелью, причем на неделю.
— Ну, тогда стреляй.
— Заманчивое предложение.
Будь при мне Овца, я бы не колебался и секунды. Хороший гоблин — мертвый гоблин, эта простая истина известна далеко за пределами Пограничья. Однако даже беглый осмотр поля боя давал понять, что куча трофеев потянет фунтов на семьдесят, если не больше. Что в сочетании с моим собственным добром… нет, конечно, можно попытаться утащить все и в одиночку, но если уж нашелся кто-то, на кого выйдет навьючить большую часть груза…
Борьба осторожности с жадностью затянулась секунд на пять и закончилась убедительной победой благоразумия. В том смысле, что бросать верных полсотни звонких долларов совершенно неблагоразумно, а самому тащить эту груду — с риском оказаться к заходу солнца за пределами городской ограды — еще более глупо. Для ночных пикников Пограничье малопригодно, если не желаешь выступить в роли жратвы.
Кроме того, гобла можно было бы заставить вытряхнуть остатки его дружка из сапог — и эта мысль мне понравилась особо.