Деньги
Шрифт:
Я взглянул в раскрасневшееся лицо Терри — его кривые лохмы, пол-уха откушено, ноздри разной величины. Зубы торчат во все стороны, как битое стекло по верху бетонированного забора. Терри — один из новых принцев, гений безудержной импровизации. В настоящее время голубая мечта его— нанять шофера-инвалида. Тогда можно будет налепить на стекло соответствующий значок и парковаться где угодно.
— Ладно, поспрашивай.
— Есть, сэр, — отозвался он. — Всегда лучше перестраховаться. Усек?
И вот я двигаюсь домой на исходе скомканного дня, лавирую в толпе братьев и сестер, то
— Шах, — сказал я.
Селина возмущенно посмотрела на меня. Ее глаза, мечущие молнии, вернулись к доске. Она фыркнула и наобум двинула своего чернопольного слона.
— Шах, — повторил я.
— Ну и что?
— Это значит, что я угрожаю твоему королю. Могу его съесть.
— Ну и на здоровье. Подумаешь, напугал.
— Ты не понимаешь. Весь смысл же...
— Я пошла в ванну. Терпеть не могу шахматы. Куда двинем? Только не в индийский и не в китайский. И не в греческий. «Крейцер».
— Как скажешь. — Я вернул в исходное положение тяжелые фигуры.
— На голове у тебя просто кошмар. Дал бы мне подстричь.
— Я в курсе.
Ровно сегодня я заходил в парикмахерскую — двадцать фунтов как с куста. Хренов коротышка-гомик покопался в моих лохмах и с отвращением поинтересовался, сколько мне лет. Тот же самый вопрос задавал Роджер Фрифт. Это все сердце. Мотор барахлит, старый, тик-так, сбивается с ритма.
Я зашел в спальню и порылся в комоде, в ящике с нижним бельем Селины, рассчитывая удивить ее результатами раскопок, когда выйдет из ванной. Оба-на, что-то новенькое. И это... Тронув на пробу пальцами новенький лиф, я ощутил в области шва что-то твердое. Что бы это могло быть? Китовый ус? Нет — свернутые трубочкой потертые десятки... двести фунтов! Что она, совсем соображение потеряла — устраивать тайник в ящике с нижним бельем? Прекрасно же знает, что я все время там копаюсь.
Она вышла из ванной, опоясанная полотенчиком для рук. Я ткнул пальцем. Она и бровью не повела— ну, почти — при виде кучи денег, небрежно раскиданных с ее стороны кровати.
— Откуда это у тебя?
— Выиграла!
— Во что?
— В рулетку!
— А кто-то говорил, что без гроша в кармане...
— Это была моя последняя пятерка! Я поставила на номер, когда уже уходила!
— Это тридцать к одному, а откуда еще пятьдесят?
— Чаевые!
— Ты же говорила, что работаешь там, верно?
— Верно!
— И кем?
— Крупье!
Я помедлил, изображая свирепый оскал. Раньше Селина работала крупье, что правда, то правда. В «Цимбелине» нанимают вертихвосток патрулировать зал— это тоже правда. В мини-юбках и полупрозрачных блузках. Можно подумать, они просто заглянули перекурить, но на самом деле при исполнении, и заходить с лохами дальше определенной черты им строго-настрого воспрещено — как я выяснил однажды вечером, нет, ночью, когда цыпочка, с которой я тогда был, уже залегла на боковую.
— А все-таки, откуда мне знать, вдруг ты просто развлекалась там с кем-нибудь?
— Позвони Тони Девонширу!
— Кто такой Тони Девоншир?
— Управляющий!
— Ну,
— Давай же! Позвони ему!
— Хорошо, хорошо.
— Кстати, по-моему, я говорила тебе вынести мусор. Вынеси сейчас, будь так любезен. И почему бы нам завтра не поесть днем в городе, а потом зайдем в твой банк, разберемся со счетом. Так и так все уйдет на квартплату, а я еще должна шестьдесят своему гинекологу. Согласись, куда разумнее было бы мне перебраться сюда. Осторожно, помнешь. Ой, смотри, как они сели. Наверно, и не налезут уже. Ну-ка, ну-ка... о-па! Но все равно, наверно, с этими подвязками и поясом не сочетаются, правда?
Я опустился на мятые купюры.
— Угу, — сказал я. — Поди сюда.
«Фиаско» нужен капитальный ремонт. Селине — совместный банковский счет. Алек Ллуэллин должен мне денег. И Барри Сам должен мне денег. Надо бы поскорее опять съездить в Америку и заработать побольше.
Я пригласил Дорис Артур на ленч. Она простила меня за то, что приставал к ней. Настолько убедительно простила за то, что приставал к ней, что я попробовал опять. На этот раз дело было не в бухле, а в самой бабенке. Покушав, мы обсудили наши наметки, в ее номере. Вообще-то, в голове у меня четко сидят шесть больших сцен, которые я знаю как снять, и задача Дорис — придумать ненавязчивые переходы между ними.
— Знаете что? — сказала она, выскользнув из-под меня и деловито отсоединив мои клешни от своих бедер. — Вы снова вдохновили меня на борьбу. Я-то думала, мы почти победили, но, оказывается, еще пахать и пахать.
Благодаря Селине, второе приставание не имело таких кошмарных последствий, как первое. Но все равно дело было плохо — опять же благодаря Селине. Селина— она... И, кстати, я пропустил стаканчик-другой с моим осветителем, Кевином Скьюзом, и с ассистентом, Десом Блакаддером. Филдинг говорит, чтобы я немедленно сажал их на зарплату, и что съемки начинаем осенью. Но на студиях сейчас мертвый сезон, так что месяцок потерпят, никуда не денутся.
Но вытерплю ли я? Куда, спрашивается, подевалась вся погода? Куда? В апреле пожалуйста— цветочный буран, солнечные стрелы, стремительные пятнистые облака. В мае — зябкий свет, на небе сплошь единство и борьба противоположностей. И вот июнь, лето, грязный мелкий дождик, словно выплеск из-под колес на шоссе, и не небо, а черт знает что, совершенно черт-те что. Летом Лондон — как старик с дурным запахом изо рта. Если прислушаться, можно различить усталый всхлип, бульканье мокроты. Уродский Лондон. Даже само слово это сопряжено с тяжелым стрессом.
Иногда, идя по улице, я сражаюсь с погодой. Вызываю на поединок всю небесную канцелярию, показываю им, где раки зимуют. Молочу воздух руками и ногами, зверски скалюсь. На меня оборачиваются, иногда смеются, но мне наплевать. Со своим пузом, я делаю каратистские прыжки, выбрасываю смертоносный кулак, метя как можно выше. И при этом рот на замке не держу, отнюдь. Они думают, что я спятил, ну а мне наплевать. Просто мне это уже осточертело. Осточертело, что погода не-бей-лежачего. Кто-то ведь должен принять меры, и если не я, то кто же.