Деньги

Эмис Мартин

— ...Хорошо, согласен.

— Спасибо, Мартин.

— Только с одним условием.

— Каким?

— Чтобы с чеком без фокусов.

— Никаких фокусов, — заверил я его, выписывая чек. — Черновой вариант потребуется уже через две недели. Да блин, всего-то и нужно, что переписать.

Он взглянул на толчею нулей.

— Так же... — промямлил он, — так же не бывает.

Я резко встал; энергично. Мартин поморщился. Он не сводил с меня взгляда. Он понимает, что происходит между нами. Или он думает, что это просто паранойя.

Нет, приятель, не просто. Это не просто паранойя. Можешь быть уверен.

У меня тоже стала развиваться паранойя — когда еду в «фиаско». Мне мерещится, что за мной следят. В зеркало заднего вида я гляжу чаще, чем на дорогу, и гораздо пристальней. Если машина поворачивает за мной один раз, это еще ничего, подумаешь, эка невидаль, с кем не бывает. Если машина поворачивает за мной второй раз, то я щурюсь и крепче сжимаю руль, но стараюсь не подать виду и немного переигрываю. Если же третий раз —

то объявляется тревога всем постам. В конце концов, что есть паранойя, как не тревога всем постам. Я задраиваю люки. Применяю отвлекающие маневры. Поворачиваю за угол несколько раз подряд — проверить, повернут ли они следом. Утапливаю в пол педаль газа... Иногда я заражаюсь паранойей от машин, едущих впереди: а вдруг водитель передней машины думает, что я его преследую? Иногда мне кажется, что водитель задней машины думает, будто я преследую переднюю машину. Чтобы развеять все подозрения, в том числе собственные, я часто иду на обгон — по крайней мере, нытаюсь. Как-то «фиаско» последнее время сдал. Для обгона не хватает разгона, и вообще что ни миг, то аварийная ситуация. Последнее время «фиаско» плетется как черепаха. Давеча вот меня подрезала жестянка-инвалидка. Я катил себе величаво по Бэйсуотер-роуд к Мраморной Арке, и вдруг эта трехколесная игрушка шныряет перед самым моим носом и встраивается в свободный ряд. Я переключил передачу и дал газу — но хренов инвалид только посмеялся и сделал мне ручкой. Вчера меня обуяла паранойя, когда за мной повернул велосипедист. Я ударил по тормозам. Я просто глазам своим не поверил, пришлось ударить по тормозам. Велосипед поехал дальше. На нем сидела бабуся в платочке... Сегодня еду и вдруг чувствую страшной силы приступ паранойи. Вокруг было тихо, подозрительно тихо, и я подумал, что надо держать ухо востро. Потом до меня дошло, что именно было подозрительно. За мной никто не ехал.

Скоро закончится весь этот бардак с королевской свадьбой. Лондон похож на Блэкпул или на Богнор-Риджис, или на Бенидорм в плохую погоду [34] . Событие историческое, и подданные английской короны стягиваются в столицу, почтить присутствием бракосочетание наследника престола. Событие историческое, и они не хотят остаться в стороне. Турки, персы и мавры в халатах, новые лондонские сагибы — вид у них обескураженный, оскорбленный в лучших чувствах; они не привыкли быть в меньшинстве по сравнению с аборигенами. Бледнолицые празднователи разряжены кто во что горазд в пасмурном летнем зное. В своем поп-артовом прикиде они тискаются в транспорте, толпятся у плотоядно разверстой пасти новоявленных гостиниц. Их шумная радость не знает удержу. Настало их время... Три года назад, с точностью до месяца, я был в каком-то средиземноморском аэропорту, направлялся домой с кем-то из селининых предшественниц, с какой-нибудь Долли или Полли, или Молли. Мы прошли регистрацию, выпили по коктейлю, затоварились в дьюти-фри. Без единой задней мысли я лавировал в толпе соотечественников. Большинство дешевых английских чартеров делали здесь пересадку — на Белфаст, Манчестер, Глазго, Бирмингем и на всякую совсем уж захудалую периферию. Все мы держали путь с солнца домой на луну, все мы были в превосходной форме, несмотря на пивное брюхо и цёллюлитную подбивку, несмотря на весь парикмахерский клей и стоматологическую замазку. В киоске продавались таблоиды с Флит-стрит. Бармены изъяснялись на лаконичном, но вполне работоспособном кабацком английском: все они знали, как сказать «льда нет». Так вот, все мы возвращались домой. Девицы в опасно выпячивающихся, негабаритных футболках и обкромсанных джинсах или в суперженственной пародии на местные рюшечки-кружавчики; раскрасневшиеся, по старой памяти веснушчатые матроны в узких угловатых брючках рубчатого плиса; усатые громилы демонстрировали в баре бронзовые от загара торсы, воплощая свое представление о современном мужском идеале. Выпивки море, отпускных денег никто не считает. Вновь ощутившие свои тела, прогревшиеся, умащенные, обслуженные по высшему разряду, все они могут похвастать сексуальным загаром — здоровяки, кровь, что называется, с молоком. И вот эта невинная эволюционная катастрофа — они, я и Холли или Голли, или Лолли, шлюшка-непоседа в парусящем на ветру платьице, мы процокали, обливаясь потом, к белокрылому крикуну, бесплодно тужащемуся, как на очке, до визга, до кошмаров, до ультразвука. При своих транзисторах, беспошлинном бухле, здоровых буферах и белых брюках, мы вскарабкались по трапу в его болезненно вибрирующее чрево.

Блэкпул — курорт в западной Англии, графство Ланкашир (самый популярный английский курорт); Богнор-Риджис — курорт в южной Англии (графство Уэст-Суссекс); Бенидерм — курорт в юго-восточной Испании (валенсийская провинция Аликанте).

Наблюдение. Ожидание. А вот и опять они, люди... В те далекие дни транспортный поток представлялся мне совершенно безликим, безразличным — поток как поток. Теперь же я чуть лучше осознаю, что происходит у меня за спиной. Машина машине рознь, силовые поля крайне индивидуальны, кроткие, враждебные или отчужденные. Я различаю у машин морды, глаза и злорадные ухмылки, я вижу, как машина поджимает хвост, вздыбливает шерсть или демонстрирует полный пофигизм. И когда я гляжу в толпу, в скученные людские массы, то вижу не поток, а человеческие силовые поля — драндулеты, мини-вэны, лимузины, бомбовозы, живые купе и седаны, ослепляющие меня взглядом своих фар.

— Чарльз и леди Диана

женятся двадцать девятого, — сказал я Селине за кофе с тостами. На ней была самая парадная ночная рубашка. Шелк густой и гладкий, как глазурь. Но почти прозрачный. — Почему бы не устроить двойную свадьбу? Вот это цирк будет. Можно прямо сейчас смотаться на Бонд-стрит и подобрать тебе колечко. Тебе какое больше нравится? С изумрудом, с рубином, с алмазом чистой воды? Потом можно позавтракать в «Ноксе». Я позвоню в авиакассу. А после регистрации слетаем на несколько дней в Париж, первым классом. Остановимся в том новом отеле, ну, который, вроде, самый дорогой в мире. Все равно тебе нужен новый гардероб. Да и свою машину давно пора. «Фиаско» для тебя великоват. Сама же говорила. А куда бы ты хотела летом съездить? Самое время подумать. На Барбадос? На Сейшелы? Шри-Ланка? Бали?

— Джон, я ничего не слышу. Эй, что ты там делаешь?

— Ничего, — ответил я, но на самом деле я был очень занят. Я успел оседлать селинин табурет и крутил один ее сосок, как ручку настройки приемника, а другой перекатывал во рту, словно леденец. — Что ты сказала? — переспросил я.

— Чего? Ой. Слушай, отстань. Все равно я хочу смотреть королевскую свадьбу по телевизору.

— Да и хрен с тобой, — сказал я.

— И с тобой тоже.

— На хрен пошла!

— Сам пошел.

— Ну и хрен с ним, — сказал я и отправился в «Бутчерз-армз».

...Жила-была одна старушка. Как-то раз к ней на огонек заглянули трое черномазых и двое скинхедов. Они избили ее, изнасиловали плюс выгребли подчистую всю кассу. Когда появился старушкин сын с фараонами, один из черномазых еще валялся в постельке, дрых. Ему было шестнадцать. Старушкиному сыну — семьдесят два. Старушке — восемьдесят девять, и она жила там одна... Взорвали какого-то арабского атамана. Ни с того ни сего, если верить «Морнинг лайн», ситуация на Ближнем Востоке опасно накалилась, и мир во всем мире под угрозой. У меня тут же возникает ряд серьезных вопросов. Подорожает ли бензин? Подвергнется ли фунт снова грубому надругательству на международном валютном рынке, групповому изнасилованию? Или, напротив, благодаря нефти фунт подскочит и обесценит причитающиеся мне американские доллары? Или же будет Мировая война, со всеми сопутствующими расходами и неудобствами... Телеведущая слегла в больницу с таинственным заболеванием. На странице пять белобрысая Улла с воттакеннымй буферами и в клевых трусиках. Оказывается, Сисси Сколимовская лесбиянка, и ее бывшая подруга требует через суд алименты. Роясь вчера в селинином нижнем белье, я наткнулся на пару брошюр, которых никогда раньше не видел. Юридические брошюры общего плана — о сожительстве и правах женщин... Русские танки маневрируют у польской границы. Я уже достаточно глубоко погрузился в Океанию, в «1984», так что меня гложут сомнения. Я беспокоюсь о Польше. Я беспокоюсь о Лехе и о комнате 101, о Дануте (кстати, она снова беременна) и обо всех их детях. По-моему, «Солидарности» грозит смерть от перевозбуждения. Свободным мужчинам и женщинам действия Леха кажутся вполне разумными, но в Польше-то наверняка все не так, в Польше-то у руля такие твердолобые козлы. Слышали польский анекдот, финансовый? Я очень смеялся. Вопрос: на что единственное в Польше имеет смысл тратить деньги? Ответ: на деньги. На другие деньги — наши деньги, которые жутко дорогие. Обхохочешься. Давно так не смеялся, право слово.

— Барри думает, что она уже да. Толстый Винс думает, что она уже да. Сесил думает, что она уже да. Врон думает, что она уже да. И я думаю, что она уже да.

— Что уже да? — спросил я.

— Уже спала с ним.

— С принцем Чарльзом?

— Ну да. Сам подумай. Наследник престола же, не хухры-мухры. Должен он знать, во что ввязывается, или нет?

Другой день, другой пивняк. Толстый Пол и «Шекспир».

С Толстым Полом мы как братья. Мы всегда резвились и буянили, дрались и боролись. И так лет до двадцати пяти. Потом это стало слишком болезненно. Потом он начал всегда брать верх. Я побаиваюсь Толстого Пола и стараюсь, когда он рядом, особо не напиваться. Он получает неплохие бабки за то, что дерется лучше, чем я. Я бы тоже, конечно, улучшил показатели, если б от этого зависело мое пропитание. В конце концов, говорю я себе, он профессионал, а для меня это всегда было не более чем хобби.

— Просто я завязала с сексом, — сказала Селина сегодня утром, допивая чай, который я заботливо принес ей.

— Ну и что? — спросил я.

— А повежливей нельзя? Напряги воображение. Это пройдет. Я завязала с сексом, и все.

«Ну и на хрена ты мне тогда сдалась?» — захотел сказать я. Но не сказал, удержался от искушения. Я заценил гордую драму ее лица, ямочки и створки горлышка, влажный блеск ручейков шевелюры, внушительные буфера, еще более округлившиеся, заголенное пузико, неожиданно крутые бедра, запах сна.

— И на хрена ты мне тогда сдалась?

— Ну ты совсем уже! — высказалась она.

Селинино счастье, что баб я больше не бью, завязал. Но если развяжу, она узнает об этом первая... Так что я сыграл отступление и провел скучное, но необходимое утро с моим художником-постановщиком и декоратором. Еще я позвал своего первого помощника, Микки Оббса. Эти лоботрясы сидят пока на предварительном гонораре. Филдинг завел для этого специальный счет. Потом я пригласил на ленч Кевина Скьюза и Деса Блакаддера. Они тоже на предварительном гонораре. Видели бы вы, как я их строю. Видел бы Мартин Эмис, как я и строю. Они думают, я Господь всемогущий. Их выдают деревянные улыбки, натужный смех, привычное спокойствие ненависти. Потом — в «Шекспир», повидаться с папашей, очередной раз попробовать разобраться с вечной проблемой отцов и детей.