Держава. Том 3
Шрифт:
– Это мы посторонние? – как-то ловко и незаметно набрав воздух, завопил Гераська.
– Дурень! – ткнул его на этот раз уже кулаком Северьянов. – Кричи по слогам: «Путиловцы!»
– Путиловцы! Путиловцы! – следом за Гераськой стало скандировать благородное собрание, весьма удивив этим инициатора и примирив с ударом кулака.
Он даже горделиво выпятил грудь, не решившись, однако, наполнить её воздухом.
– А теперь ори: «Стачка, стачка…» – велел Шотман.
Душа юного пролетария буревестником воспарила к потолку, когда весь зал подхватил его слова.
Гапон поднял руку,
– Братья. Я с вами, – под гром аплодисментов произнёс он. – И выдвинем ряд дополнительных требований к администрации, – перекричал овации, не в силах уже их остановить. – А если в течение двух дней Смирнов требования не удовлетворит, то подключим к стачке другие заводы, – оглох от восторженных криков, топота и свиста.
– Товарищи, – возник рядом с Гапоном Рутенберг. – Завтра на работу выходим, но за станки не встаём… А собираемся у конторы и вызываем директора, требуя принять уволенных рабочих и выгнать Тетявкина.
Под скандирование: «Выгнать! Выгнать!» – толпа начала расходиться.
В 8 часов утра не работала только столярная мастерская.
– Стачка, стачка, – расстроено съязвил пролезший через дыру в заборе Шотман. – Поорали, потопали, водки потом попили и спать…
– Да на черта большинству сдался этот Тетявкин и четверо уволенных пьяниц? – надвинул на глаза козырёк фуражки Северьянов. – Шапку надо купить, а то уши уже отвалились, – попрыгал и растёр лицо ладонями, покрутив затем уши.
– Чё, дядь Вась, за грехи себя наказываешь? – хохотнул подошедший к ним Гераська, обдав старших товарищей свежим запахом алкоголя.
– Господин Дришенко, – насупился Северьянов, – нынче все винные лавки в округе приказано не открывать, а от тебя так и шибает…
– … Квасом, – докончил его мысль Герасим. – Забродил, собака и скис, – вновь жизнерадостно хохотнул он, пружинисто попрыгав.
– Чего скачешь, как ёрш на сковородке? – пряча в углах рта усмешку, сурово оглядел молодого рабочего Шотман. – Помнишь Обуховский завод? – И, не слушая ответ, продолжил: – Набирай дружков, и выгоняйте из механических мастерских несознательный народ. Кочегаров и машинистов тоже в тычки. Кричи: «Всем идти к конторе».
Когда собралась толпа, скандирующая: «Смирнов! Смирнов!» – из здания администрации вышел недовольный директор.
– Ну чего разорались? – начал он. – Дело мною выяснено. Оказалось, что из четырёх рабочих: Сергунина, Субботина, Фёдорова и Уколова, последним двум расчёт совершенно не заявлен.., – оглядел притихших рабочих. – А что касается Сергунина… Так он уволен за вполне доказанную плохую работу в последние три месяца службы. А Субботин уволен не двадцать второго, как это говорили депутаты «Собрания», а назначен к расчёту лишь тридцатого декабря после прогула им свыше трёх дней подряд. Что касается мастера Тетявкина, то чувство справедливости не позволяет мне налагать на него кару. Ребята, – оглядел собравшихся. – Идите работать. Хотя дисциплина в цехах никуда не годится, обязуюсь никого не увольнять за забастовку, – построжал глазами. – Иначе вынужден буду согласно пункту 1 ст. 105 Устава о промышленности приступить к расчёту всех не вышедших.
– Господин директор, вы нас не пугайте, –
– Смотри-ка, и эсеры подсуетились, – удивился едва ли не больше директора Шотман.
– А вон и Муев через очки таращится, – кивнул головой Северьянов.
– Каждой твари по паре, – пришёл к выводу неунывающий Дришенко.
– Ты это о ком? – сжали кулаки большевики.
– Об инженерах, – гыгыкнул Гераська.
– Рабочие, господин директор, в составленной петиции выдвигают справедливые требования, – оглядел митингующих. – Первое. Уволить Тетявкина и восстановить на работе Сергунина и Субботина, – стал читать текст.
– А-а-а-а! – удовлетворённо заголосили собравшиеся, заинтересованно прислушиваясь к неизвестно когда выдвинутым требованиям.
– Сократить рабочий день до 8-ми часов.
– А-а-а-а! – удовлетворённо орали рабочие.
– Улучшить санитарные условия некоторых мастерских, особенно кузнечной.
– А-а-а-а!
– Никто из рабочих не должен пострадать материально от забастовки.
– А-а-а-а!
– Время забастовки не должно считаться прогульным, за него уплатить по средним расценкам.
– Давайте я сам почитаю, – забрал у Рутенберга петицию директор. – Лично вам, милейший, – хмыкнул Смирнов – на последние пункты надеяться нечего. Вы уже пробка… А завод – бутылка шампанского. Счастливого полёта, инженер…
– Дело идёт. Забастовка расширяется, – делился впечатлениями Северьянов.
– Папашка Гапон мотается по всем одиннадцати отделам Собрания и баламутит народ, призывая идти к царю. Это же бессмыслица. То ли дело – забастовка! Красные флаги над головами… Требования созыва Учредительного собрания… Штурм самодержавия – вот главная идея, – аж задохнулся от нахлынувших чувств Шотман.
– Вон главный таран революции бежит, – кивнул на спешащего к ним Дришенко Северьянов. – Явно с утра поднял на приличную высоту благосостояние какого-нибудь трактира.
– Пар из ноздрей хлобыщет как из чайника, – улыбнулся Шотман.
– Дядя Вася, – задышливо стал докладывать подбежавший Гераська. – Всего несколько заводов к стачке не присоединились…
– Да успокойся и переведи дыхание, – доброжелательно похлопал по плечу молодого рабочего Шотман.
– Главное, чтоб трактиры не забастовали, – добродушно обозрел младшего товарища Северьянов. – Ну что там? И не вздумай закуривать, – всполошился он, – ещё полчаса ответа от тебя не дождёшься.
– Да что, дядь Вась, – убрал папиросы в карман Гераська. – За Невской заставой – наш родной Обуховский пашет на самодержавие… Фабрика Торнтона. Мастерские Александровского завода вкалывают.
– Знаем, – вздохнул Шотман. – Людей уже послали на Александровский бить штрейкбрехеров, – сразил наповал незнакомым словом молодого большевика. – А ты, по старой памяти, дуй на Обуховский. Дружков там полно осталось… Вот и остановите работу.
* * *
Полковник Акаши встретился в Лондоне с японским послом Хаяси и одним из руководителей разведки Хукусимой.