Державин

Домбровский Юрий Осипович

Фыркая и хрипя, в синем облаке морозного пара ввалился Балахонцев, а за ним казначей.

Балахонцев был бледен той особенной землистой бледностью, которую Халевин не раз наблюдал у солдат, возвращающихся с фронта. Казначей сдерживался, но по сизому лицу, искусанным губам и руке, судорожно спрятанной в карман (другую он протянул Халевину), было ясно, что и ему не по себе.

– Вот, я говорил, - сказал Балахонцев хрипло, - я сто тысяч раз говорил и писал в Москву, я докладывал его высокопревосходительству Кару; я писал его высокопревосходительству Бибикову,

я письменно припадал к ногам ее императорского величества, - я говорил им всем, что с гарнизоном, который сам смотрит, как бы предаться злодею, мне делать нечего.

Он вдруг закашлялся и махнул рукой.

– Все несчастье именно в гарнизоне, - сказал рассудительно казначей. Гарнизон мал и неверен, - прелестные листы, разосланные злодеем, оказывают непреодолимое действие на слабые умы солдат. Надо бы было сюда прислать сибирских пехотинцев или петербургских гренадеров.

– А что мы можем сделать сейчас с нашими силами, - крикнул Балахонцев.
– Только одно - нагрузить на телегу архивы государственные, взять денежные ящики, собрать ружья и...

– Ибо, если мы погибнем, - предупредительно пояснил казначей, - какая будет из того польза всемилостивейшей нашей монархине.

– Нет, - сказал Балахонцев важно, - напротив того, мы уезжаем, чтобы до конца выполнить долг присяги.

– Подождите, господа, - сказал Халевин, - я все-таки ничего не понимаю.

Тогда заговорили сразу оба.

Как это Халевин ничего не знает? Пугачев со своими войсками стоит за тридцать верст от города. У него пушки, бомбы, тысяч двадцать войска, и он идет на Самару, мутя крестьян и вешая помещиков. Все поселки, предместья и деревни уже находятся в его руках. Вешают же помещиков киргиз-кайсаки с вырванными ноздрями и клейменым лбом. По-русски они не понимают ни бельмеса, так что моли их не моли, все равно.

– Позвольте, позвольте, господа офицеры, - рассудительно сказал Халевин, - да разве прилично офицерам, узнав о нашествии злодейского атамана, бежать, бросив город беззащитным и безоружным. Наше дело - умереть, не дрогнув и не сдавшись. Петля ли, штык ли, топор ли палаческий, - все смерти одинаковы перед отчизной. Подумайте, - крикнул Халевин, поднимая руку, - прилично ли гвардии офицеру, увозя архивы и ящики денежные, увозить в то же время и персону свою, заранее петле и мечу обреченную? Сомневаюсь!

Пунин пожал плечами и ничего не ответил. Балахонцев бросил на него искоса быстрый, внимательный взгляд и пожал плечами.

– Верность долгу присяги - есть первейшая доблесть дворянская, - сказал Халевин нравоучительно.
– Умереть за отчизну - есть ли где жребий прелестней?

– Там, на дворе, - хмурясь, перебил его толстяк, - ждут лошади. Для вас мы тоже заготовили повозку. Берите жену, бумаги и...

– Итак, вы все-таки покидаете город?
– спросил Халевин удивленно.
– Без боя, без одного выстрела, без сопротивления... Воля ваша, но я что-то не пойму.

Балахонцев молчал.

– Город имеет бастионы. Он вооружен пушками, его гарнизон достаточно силен и многочислен,

чтобы выдержать недельную осаду, а вы покидаете город.

Из спальни, шатаясь от сна и держась рукой за стену, вышла жена, сзади шел слуга, неся подсвечник. Халевин подошел к нему, вырвал из его рук свечу и поставил на сундук. Потом подошел к жене и положил ей руку на плечо.

– Милая, - сказал он, - собери самые нужные вещи и садись в карету - ты поедешь с господином Балахонцевым, он был так любезен, что приготовил все нужное.

– А вы?
– спросил Балахонцев, смотря на Халевина широкими от страха и злобы глазами.

– А ты?
– спросила жена, подходя к Халевину и беря его за руку.
– Разве ты не поедешь со мной?

Он хотел ей ответить, но через плохо прикрытую и дымяшуюся от морозного пара дверь раздался визг полозьев по снегу и сиплый голос ямщика.

Это везли на подводах бумаги архива государственного.

Потом вдруг резко и четко зазвенело железо о камень мостовой.

Тронулись пушки.

Балахонцев схватил Халевина за руку.

– Слышите?
– сказал он резко.
– Бросьте свое дурачество, вы едете вместе с нами.

Халевин с улыбкой посмотрел ему в лицо.

– Город я не оставлю, - сказал он твердо.

Балахонцев дернул за полу казначея, казначей посмотрел на Балахонцева.

– Смею утрудить вас вопросом, - спросил он вежливо, - чего вы сим маневром достигнуть хотите? Геройство свое выявить или петлю на шею получить? Смею уверить вас, что злодейская сволочь, воистину, мало доблесть духа ценит, и сдается мне, сударь, что храбры вы до первой перекладины.

Халевин отрицательно покачал головой.

– Вам ли, - сказал он просто, - дворянину, совращать с пути чести человека сословия низшего, мы носим в руках не шпаги, но весы, - он ударил себя в грудь, - однако и в нас доблесть духа обитать может.

– Прелюбопытное, однако, рассуждение, - сказал, зло улыбаясь, Балахонцев.
– Однако ваша жена, кажется, с сим не согласна.

Жена Халевина смотрела на него в ужасе. Этот быстрый, ядовитый и вежливый разговор был ей совершенно непонятен. Решение мужа остаться в осажденном городе не вязалось ни с чем. Ей это казалось скверной шуткой или недоразумением. Только присутствие казначея и капитана Балахонцева мешало ей броситься на шею мужу и расплакаться. А муж ее улыбался хитро и тонко, как человек, задумавший очень важное и выгодное для себя дело.

– Да, ваша жена вряд ли вам будет благодарна за сие, - сказал Пунин.

Он вдруг подошел к Халевину и взял его за пуговицу.

– Жертвовать своей головой - дело не трудное и хитрости здесь большой нет. Надо же, однако, сударь, чтобы самая жертва обстоятельствами оправдана была. А вы, - зачем вы здесь, сударь, остаетесь? Какая из сего государственная польза проистечь может?

– Такая, - сказал Халевин с ясной улыбкой, - что дворянство и офицерство увидит, на что человек и незнатного рождения решиться может. Поезжайте к Бибикову и скажите ему...