Державин
Шрифт:
– Ну и что же дальше?
– спросил Державин.
– Поймали Емельку?
Серебряков покачал головой.
– Нет, как в той Мечетной слободе его уже не было, а, по известиям, поехал он в село Малыковку, на базар, то Герасимов бросился туда и нашел его квартиру у экономического крестьянина Максима Васильева. И здесь велел за ним посмотреть. А сам подал через крестьянина Ивана Вавилова сына Расторгуева рапорт к властям. И вследствие оного Герасимов был доставлен в Симбирск, а оттуда в Казань для допросов и розыску.
– Так, - сказал Державин, прослушав Серебрякова до конца, и встал с места.
– Но все сие является
Если бы тогда удалось поймать вора Пугачева, то было бы хорошо. Но что же он, Серебряков, думает сейчас? Ведь ни в Малыковке, ни в Мечетной слободе, ни в каких других местах Пугачева давно нету.
Но Серебряков оказался совсем не так прост. У него, оказывается, были свои соображения. Не торопясь, он стал их выкладывать.
– Сейчас самое время действовать, - сказал он.
– Как наши верные войска ее императорского величества для истребления сего изверга пошли, то и должно надеяться, что вскорости злодейская толпа будет разбита наголову.
– Ну и что же?
– спросил Державин.
Серебряков встал со стула и подошел к нему вплотную.
– Как - что же?
– спросил он с глубоким удивлением.
– да разве его высокоблагородие не знают, что сей вор, сей изверг, сей зверь бесчеловечный не кто иной, как раскольник?
– Знаю, - сказал Державин.
– Так вот, - торжественно сказал Серебряков, - из сего-то мое предложение вытекает. Куда сему вору, раскольнику податься после того, как его сила будет наголову разбита? Ясное дело - только к раскольникам. Он, злодей, принужден будет искать там убежища, как некая до своего объявления, а для сего лучшего места и найти невозможно, как на Иргизе или на узенях, у его друзей-раскольников.
– Так, так, - сказал Державин.
– Что же ты думаешь делать дальше?
Он, Серебряков, просит, чтобы дали ему в товарищи Герасимова и Максимова и, снабдив их всех троих приличной суммой денег, послали в стан Пугачева.
– Денег?
– спросил Державин.
Серебряков, не дрогнув, выдержал его взгляд.
– Да, денег, - сказал он серьезно.
– Без денег такие дела не делаются. Тут нужен большой подкуп.
– И много денег?
– поинтересовался Державин.
Наглость Серебрякова была чудовищной. Вчерашний колодник, обманом избавленный от тюрьмы, он приходил, после совершения убийства, к Державину и требовал денег, людей и средств.
– Много денег, - сказал Серебряков и даже вздохнул.
– Одной тысячью здесь не отделаешься.
– Так, - протянул Державин, рассматривая его лицо.
– Отлично. Еще чего спросишь?
А больше ему, Серебрякову, ничего не нужно, решительно ничего. Ему бы только заслужить вольные и невольные грехи перед ее величеством, а там...
Державин встал с места. Замысел был неверный и сомнительный, однако скрыть его от Бибикова он не смел.
– Ну, ладно, - сказал он, - хорошо. Оставь бумагу. Я завтра передам ее главнокомандующему. Зайдешь за ответом.
III
Поздней ночью, после разговора с Серебряковым, Бибиков принял подпоручика Державина. В кабинете было темно и тихо. На письменном столе горела только одна свеча, и первое, что увидел Державин, это было яркое световое пятно, вырывающее из мрака кусочек стола, заваленного бумагами, резную спинку кресла и склоненную к бумагам седую голову главнокомандующего.
При входе Державина он рывком
– Ну, здравствуй, здравствуй, - сказал он радушно, первым протягивая руку.
– Только что сейчас просматривал дела судебные, кои ты мне на конфирмацию прислал. Иные подписал, а иные, просмотрев, отложил. Ужо думаю послать с курьером в Москву. Пусть они там разбираются. А я не мастак и не охотник до ябедничества. Однако кажется, что в сем деле без петли не обойдется.
Выжидая ответа, он смотрел на Державина.
Державин молчал.
Бибиков засмеялся.
– Как ты мне, бишь, из Казани писал? Сколь, мол, ни пори, сколь к присяге ни приводи, - все одно, народ по своей развращенности на царскую грамоту плевать хотел. Никто за помилованием не идет.
– Я не так писал, - улыбнулся Державин.
– Ну да, еще бы ты мне так писал. Я не о словах с тобой говорю, а о духе. О духе, коим все письмо было пропитано. Впрочем, - он махнул рукой, как о сем ни напиши - все равно ничего не изменишь.
Он хмуро смотрел на Державина. И вдруг лукаво, совсем по-мальчишески, прищурил левый глаз.
– А как ты мне сначала говорил? Непобедимое воинство премудрой матери нашей. Помнишь? И грудью на меня, грудью за то, что я слов таких не понимаю.
– Ваше превосходительство!
– крикнул Державин.
– Я никак не мыслил...
– Э... да что там говорить, - махнул рукой Бибиков.
– Я, брат, тоже когда-то таким был, как ты. Все мне на свете ясным казалось. А на эти, на бунты народные, я попросту плевал, сударь. Как, мол, он, мужик, против моей шпаги дворянской с колом да с топором попрет? Да я его... А вот он взял топор и пошел. А мы сидим у моря и гадаем - чи так, а чи не так. Вот какое дело-то.
Он вдруг резко, с креслом, повернулся к столу и стал шарить среди бумаг.
Искал, не находил, отбрасывал бумаги в сторону, наконец нашел одну, исписанную крупным, неуклюжим почерком, и бросил ее на стол.
– Была бы у нас армия, - сказал он с горечью, - да люди, все это полдела было бы. А у нас и офицеры - те же Балахонцевы.
– Он ударил рукой по листу бумаги.
– Вот полюбуйся, комендант города, капитан гвардии, дважды из города бежал, как баба, захватив перины и денежный ящик. Боялся, видно, что отечество не переживет, если его, героя, на воротах вздернут. Приехал в Казань - бледный, губы трясутся, рукой за стаканом тянется - рука дрожит. Говорить о чем-нибудь начнет - и сейчас же соврет. И что бы ни сделал, что бы ни сказал - всего боится. Ты поверишь ли, когда я ему сказал - пожалуйте, сударь, вашу шпагу и будьте добры проследовать за моим адъютантом под арест, то он даже просветлел. Все, мол, кончилось. Никуда больше не пошлют, ни о чем не спросят. Да я, говорит, ваше благородие... Ладно, говорю, идите уж... идите, нечего там. Вот, сударь, какие у нас офицеры.
Державин молча разглядывал лицо главнокомандующего.
Ему показалось, что он поправился и даже пополнел. Белое холеное лицо было спокойно и даже весело. И говорил он легко, красиво, не затрудняясь, и по тону его голоса никак нельзя было понять, что он сделает сейчас - завопит от ужаса или, смеясь, шутя и острословя, будет продолжать свой рассказ.
Только когда он, жестикулируя, положил на минуту руку на спинку кресла, Державин заметил, как едва заметно, но четко дрожат его большие, прохладные пальцы.