Державный плотник
Шрифт:
– А фон Круи?..
– "Фон Крой", государь, и все его иноземцы, как только увидали беду, все до единого убегли к королю…
– Га!
– вырвалось у великана - и больше ни слова.
– Вейде Адам, государь, с преображенцами да семеновцами еще держались, крепко бились, пяди земли не уступали…
– Молодцы!
– лицо Петра просветлело.
– Ну?..
– Да и те, государь, почти все полегли костьми за тебя, государь.
Петр перекрестился, грудь его вздымалась.
– А Трубецкой Иван, Долгорукой Яков,
– Все в полон попали, государь… Взят в полон и царевич имеретинский… Мост на Нарове, государь, подломился, и убечь не могли, а которые, може, тысячами, в реке потонувши…
– Кто ж из полковников остался?
– Никого, государь, все офицеры взяты.
– А артиллерия?
– Вся, государь, досталась врагу.
Петр глянул на Виниуса. Того била лихорадка.
– Не дрожи, старик!
– сказал ему царь.
– У нас будет артиллерия, да не такая… А как же Шереметев уцелел?
– Он, государь, со своими полками отступил…
– Бежал Борька!
– Отступил, государь… помилуй… Отступил, чтоб спасти остатки… Опосля уж мост на Нарове подломился.
– А много у Бориса уцелело?
– Горсть одна, государь… В пути погибло тысяч до шести… Я видел, государь, по всей дороге встречаются мертвые кучами… с голоду и холоду… Птица и зверь ими кормятся… О, Господи! Таково страшно!
И Орлов, этот богатырь, заплакал.
– Вон куда птица летела, - глянул Петр на Виниуса.
– Все?
– спросил он Орлова уже спокойным голосом.
– Все, государь.
– Так поди подкрепись и отдохни.
Орлов пошел было к двери…
– Постой, Ваня, погоди малость, - остановил его, Петр, - не слышно ли было тебе чего про короля? Собирается он на нас - или идет уже?
– Нету, государь… Которые наши из преображенцев убегли из полону на походе, те сказывали, что король, покинув Ругодев, поворотил с войском назад и, слышно, пошел против короля Августа.
Государь облегченно вздохнул.
– Так мы еще успеем приготовиться, - и он погрозил пальцем невидимому врагу.
– Спасибо, Ваня, на твоих вестях… А теперь ступай отдохни.
Орлов ушел шатаясь.
Весть о нарвском погроме быстро облетела весь Новгород. О погроме узнали от ямщиков, ездивших с Орловым.
Хотя весть эта и поразила новгородцев, но они считали поражение под Нарвой явлением неизбежным, естественным. По мнению новгородцев, в особенности же новгородского духовенства и монашеского сословия, это была кара Божья, грозное предостережение свыше царю за его безбожные действия, за лишение храмов их священного достояния - колоколов, за прекращение Богослужения в храмах и за обращение людей "ангельского чина", то есть монахов и монахинь, в чернорабочих, в поденщиков и поденщиц… Не то еще ожидает Россию за колокола!
По городу разнеслась весть страшная, неслыханная! О том, что "Богородица плачет"… Рассказывали, что отец казначей, которого царь накануне поучил своею дубинкой, сам видел,
– Так, мать моя, и льются, так и льются!
– А я, сестрички, ноне ночью, наведаючись до стельной коровушки, видела, как в трубу того дома, где остановился царь, огненный змий влетел… Вижу это я, летит он по небу, хвост так и пышет! У меня инда поджилки затряслись, и бежать не смогу…
– А ты б перекстилась, голубка.
– Кстилась, ягодка… А он, змий-ат, как глянет на меня, так еле-еле в коровник вползла… А он как зашумит, зашумит! Я - глядь, а он в трубу, инда искры полетели.
– То-то ноне у нас всю ноченьку собака выла, - воет, воет!
– Ох, последни, последни денечки подошли, милые мои, о-о-хо-хо!.. Прощай, белый свет!
Но нарвскому поражению положительно радовались попы и черная братия.
– Сказано бо в "Апокалипсисе", - ораторствовал отец казначей, почесывая все еще болевшую от царевой дубинки спину: "И видех, и се конь бледь, и седящий на нем, имя ему смерть, и ад идяше в следе его, и дана бысть ему область на четвертой части земли убити оружием и гладом, и смертию, и зверьми земными"…
– И птицами небесными, - добавил отец-эконом, - вон и ноне все еще летят туда птицы, - указал он на небо.
В это время за монастырской оградой послышалось:
А бу-бу-бу-бу-бу,
Сидит ворон на дубу,
Он играет во трубу…
– Вон и Панфилушка, человек Божий, про воронье поет, - пояснил отец эконом.
– А все-таки, отцы и братия, надоть сымать колокола, - сказал отец архимандрит.
Но едва услыхали об этом бабы, плач раздался по всему городу.
19
Мрачный сидит у себя князь-кесарь. Перед ним доверенный дьяк из приказа.
– Вон пишет из Новгорода сам, - вертит в руке князь-кесарь бумажку.
– Сам государь-батюшка?
– любопытствует дьяк.
– Он!
– Ну-кося, батюшка-князь?..
– Пишет мне: "Пьяная рожа! Зверь! Долго ль тебе людей жечь? Перестань знаться с Ивашкою Хмельницким…"
– Это то есть хмельным заниматься?
– Да, пьянствовать… "Перестань, пишет, знаться с Ивашкою Хмельницким: быть от него роже драной…"
– Ахти-ахти, горе какое!
– испуганно говорит дьяк.
– Как же это?
– Да как! Я вот и отписываю ему: "Неколи мне с Ивашкою знаться, всегда в кровях омываемся…"
– Подлинно "в кровях омываемся", - покачал головою дьяк.
– "Ваше-то дело, - продолжал читать князь-кесарь, - на досуге стало держать знакомство с Ивашкою, а нам недосуг…"
– Так, так… По всяк день "в кровях омываемся", - продолжал качать головою дьяк.
– Вот хуть бы сие дело, с Гришкою Талицким, во скольких кровях омывались мы!