Дети Барса
Шрифт:
Огромная толпа безмолвствовала. Царевичу хотелось крикнуть им: «Да! Мы ведь защитили вас! Почему на ваших лицах так мало улыбок?!» Медленно, очень медленно Апасуд и Бал-Гаммаст плыли по живому коридору над головами ждущих.
Неожиданно от человеческой стены отделилась одинокая фигура. Девушка. Невысокая, худая, походка у нее замечательная: еще шаг — и перейдет на танец… Прямые, темно-русые волосы, высокий лоб, выщипанные по нынешней моде брови, маленький, дерзкий рот. Портит лицо длинный нос, чуть загнутый книзу… и все-таки есть в ней что-то… притягательное? Да, именно притягательное… Походка? Глаза? Радужка — тяжелый темный шарик. Ключицы выпирают.
Девушка как будто распространяла вокруг себя волну тревоги. Ни слова не говоря, она уверила царевича в одном: ее представление может окончиться и худо, и хорошо, но уж точно не окончится тихо, гладко, спокойно…
Плясунья зашагала рядом с Адасудовой кобылой, положив ей руку на шею. Пять ударов сердца — и полотно безмолвия треснуло. Над площадью зазвучало пение. Низкий грудной голос. И выводил он такое, что у добрых подданных баб-аллонского государя челюсти поотвисали от изумления. Апасуд, растерявшись, застыл, втянул голову в плечи. Бал-Гаммаст возрадовался: «Нет, не издохло еще веселье в великом городе!»
На ночь я хочу героя, Ты подходишь мне, солдат! Если ты нальешь мне даром, Все у нас пойдет на лад.Плясунья пела старую кабацкую песню, за одно знание которой детей могут высечь, а взрослым отказать от дома. Корчемная девка набивается на ночь к солдату, уходящему в поход… Только вот петь это нужно на два голоса; куплет — девка, припев — солдат. А у плясуньи второго что-то не видно.
Точно. Второго не было. Она повернулась лицом к солдатам и махнула рукой, мол, помогите! Смотри-ка, хочет, чтобы ей подпевала великая армия Царства… Ловка.
Но солдаты не решались. Плясунья топнула ногой и крикнула им:
— Ну же!
Тогда и Бал-Гаммаст обернулся к копейщикам:
— Давай!
Нестройный хор солдатских глоток затянул:
Айя-ха! Ну, девка, бейся! Что-то тихо ты кричишь! Если будешь сонной мухой, От меня получишь шиш!Плясунья скривила им гримасу презрения: мол, сами вы поете, как сонные мухи…
Не тужи, солдат, о смерти, О своем последнем дне… Глянь-ка, пузыри пускает Меч, утопленный в вине.Ей ответили намного стройнее:
Айя-ха! Ну, девка, бейся!.. Плясунья заулыбалась — вот, уже ничего.
Я и смерть — таких мы любим! Только ты уж не пеняй, Утром я тебя забуду, Утром ты забудь меня…
Тут и солдат разобрал задор:
Айя-ха! Ну, девка, бейся!..Плясунья поглядела на толпу вызывающе: а вы, мол, кто такие, что не желаете с нами петь? Глухонемые? Или просто тупые? Петь надо сейчас! И — пошлет же Творец такое чудо — кое-кто в толпе посмел запеть,
ПотягаюсьНад пыльной лентой армии по обе стороны ворот неслось во всю мощь военных басов:
Айя-ха! Ну, девка, бейся!..Толпа понемногу входила в раж. Не все ж быть тихими и усталыми добропорядочным бабаллонцам!
На ночь мы с тобою вместе, Позабудь жену свою. Нет жены? Забудь невесту… Я тебе себя даю!В ответ загремел настоящий шторм:
Айя-ха! Ну, девка, бейся!..Почти такой же ураган поднялся по обе стороны от Апасудовой кобылы:
Ну а если уцелеешь, Приходи, солдат, за мной! Я рожу тебе детишек, Назовешь меня женой».
И тут плясунья разом подняла обе руки над головой и медленно их опустила. Мол, все, бабаллонцы: вышло неплохо, а теперь я сама. И голос ее взлетел высоко, а потом перешел почти что на шепот. Но вокруг воцарилось молчание — такое же чудо, как и в тот миг, когда плясунья заставила толпу запеть. И в молчании кто слышал, а кто издалека угадывал последние куплеты песни:
Ты вернулся, славой венчай, В шрамах принеся песок Стран далеких, где от смерти Только Бог тебя сберег. Поцелую твой раны И омою их слезой. С запахом корчемной девки Ты смешай-ка запах свой! А ведь я, солдат, молилась, Чтоб ты жил… Еще о том, Чтобы ты за мной вернулся И привел женою в дом.Три куплета пела плясунья за девку, как и задумал тот, кто сочинил песню. Здесь припев уже не надобен… Солдаты, не умея играть голосами, просто ответили ей тише, чем раньше:
Ладно, девка, я вернулся Одиноким в дом пустой, Коли ты и впрямь молилась, Будешь, девка, мне женой…И в день горького торжества Царства эти последние слова, как видно, добрались до многих сердец. В море людских голов кто-то заплакал, кто-то засмеялся… Наконец послышалось: «Слава царю Донату! Слава царю Донату! Слава царю Донату!» Так — пока еще привычнее. Из толпы шагнула внутрь живого коридора старуха с глиняным кувшином в руках. Масло из горлышка полилось прямо под копыта лошади Апасуда.
— Слава царю Апасуду…
Как велика была только что власть плясуньи над толпой! Ни первосвященник, ни государь, хотя бы еще не венчанный, ни Лиллу, ни эбихи не смогли бы совершить такое. Теперь она шла по правую руку от царя, как и раньше, но никто не смотрел на нее. Толпа восторженно бушевала. Попробуй девушка запеть еще раз, пожалуй, ее бы даже не услышали… Краток был миг ее возвышения, но красив.
Так размышлял Бал-Гаммаст, когда плясунья, оставив серую кобылу и ее седока, подошла к царевичу.