Дети погибели
Шрифт:
– У жандармов я в камере сидел. Меня про их высокопревосходительство министра Макова всё спрашивали, – Кадило сидел ровно, не шевелясь. – А с Маковым меня случай свёл: когда на генерала Дрентельна злодей покушался, оплошность вышла. Я этого злодея отпустил. Выскочил он на коне, конь споткнулся, он и упал.
– Хто? Генерал?
– Да нет, говорю же – злодей. С револьвером. Из нигилистов, значит. Я ему помог подняться, а он коня мне оставил, да и дёру. Тут Дрентельн прискакал в своей карете, и давай меня обзывать!
– Погодь… –
– А он, стало быть, главный в России жандарм и начальник Третьего Отделения… – Кадило взглянул на извозчика и продолжал. – Вот тогда, стало быть, меня министр Маков и вызвал. Как-де ты, Кадило, мог злодея упустить? А потом: а злодей точно ли стрелял? Дырки-то в карете были?
Извозчик с интересом посмотрел на собеседника. Протянул длинную руку:
– Меня Антошей кличуть. А тебя?
– Да кто как… – удивлённо ответил Кадило, и пожал грубую жёсткую руку. – Хочешь, по фамилии Кадилой зови. Ну, или как мамка звала – Борькой.
– Борька… – Антоша подумал. – А братьев моих ты бачив?
– Нет-с… Слышать – слышал…
– И что же ты слышал?
– Слышал, что Убивца какого-то на Сенной поймали. А потом его жандармы к себе взяли. Вроде как на службу.
– Илюшу, значить, – сказал Антоша. – Жандармам, значить, послужил… А потом?
– А потом… – Кадило замялся. – Я сам не видел, но в околотке говорили: убили Илюшу нигилисты. Или, по-современному если сказать, – террористы. Убили: на Фонтанке на воротах, значит, подвесили.
Антоша опустил голову.
– А как их главного кличуть?
– Нигилиста? – Кадило проглотил комок в пересохшем горле. – Не могу знать. А только много их нынче в Питере-то развелось. Хватают, хватают – а всё главных поймать не могут.
Антоша выслушал. Потом медленно выговорил:
– Ни. Я не про ни-ги-листов… Я про жандармов. Дерентель, что ли?
– Да, – с готовностью отозвался Кадило. – Дрентельн – этот самый главный. Но он высоко сидит. А на Фонтанке-то главный – Комаров. Тоже генерал, но поменьше. Он меня про Макова-то и пытал.
Антоша задумался. Долго молчал.
– А Петруша?
– Это, значит, другой ваш братец? – уточнил Кадило. – Нет, про него я не знаю. И не слыхал даже. Мы ведь, городовые, в другом ведомстве служим. И что там жандармы затевают, кого ловят – нам не говорят. Наше дело – порядок чтоб на улицах был. Ну, и нигилистов, при случае, заарестовать. Дворники нам помогают.
– Ага! – лицо Антоши вдруг перекосилось. Кадило не сразу понял, что это была улыбка. – Дворники, значить, баишь? Ну, они-то поболее тебя знать должны. А?
– Не могу знать! – Кадило снова взопрел. Одёжа – хоть выжимай.
Антоша поднялся на ноги.
– Ладно, – сказал он. – Садись в пролётку. Покажешь, где тот Комаров сидить.
Кадило тоже поднялся. Забеспокоился:
– Так известно, где! На Фонтанке, в управлении…
– Ни. Ты мне окошко его покажешь…
Пролётка
Кадило долго смотрел на дом, почёсывая голову.
– Ну? – заглянул Антоша, повернувшись с облучка.
– Во втором этаже… А вот какое окошко… Погодь. Там два окошка, в кабинете. Шторы со снурками… Да вот оно!..
И Кадило показал пальцем.
– Добре… – тихо сказал Антоша. – Вылазь. Иды к няньке своей…
Кадило, скрывая радость, выскочил из пролётки. И чуть не бегом кинулся прочь.
Он не знал, где окно комаровского кабинета. Ткнул пальцем наугад. Зато знал, что надо жандармов как-то предупредить… Да вот как? Есть один знакомый унтер, – так он тоже в управление не вхож…
Ладно… После разберёмся… А сейчас – домой: Мадли успокоить, хлопнуть водки, да в баньку, да в постельку опосля! И забыть поскорей про этого страшного Антошу и его жутких братцев.
Внезапно сзади до него донеслось:
– А ведь наврал ты мне, Борька…
Кадило приостановился, хотел обернуться, но удержался: пошёл дальше, всё убыстряя шаг. Он шагал, ничего не видя, не понимая. Прижимал руку к груди, чтобы было не видно разреза. Сердце в груди, под мокрым кителем, бухало тяжело и больно. Только сейчас Кадило вдруг отчётливо понял, что всё это время был на волосок от смерти. Только чудо спасло…
Антоша сидел перед осколком зеркала в маленькой полуподвальной комнатке. Глядел на своё белое лицо, запавшие глаза. На столике рядом с зеркалом горел огарок свечи. А на краю столика – раскрытая растрёпанная книжка.
Антоша начал прилаживать на голову чёрный лохматый парик: соорудил его сам, из старой шапки, найденной в сарае у хозяина, сдавшего ему эту каморку.
Одновременно он поглядывал в книгу и монотонно, но старательно выговаривал:
– Мчат-ся ту-чи. Вьют-ся ту-чи.Не-видим-кою лу-наОсве-щает снег ле-ту-чий;Мут-но не-бо, ночь мут-на…Он пытался научиться связно говорить, а заодно сгладить свой малоросский выговор.
Приладил парик, прикрепив его булавками-невидимками к собственной шевелюре. Вытащил из ящика стола бороду. Такую же чёрную, как парик, с завязочками. Подумал. Отцепил парик и начал подвязывать бороду.
– … Хоть убей, сле-да не видно…Сби-лись мы. Што де-лать нам?В по-ле бес нас во-дит, вид-но,Да кру-жит по сто-ронам…