Дети погибели
Шрифт:
– Добрый день, Лев Саввич, – сказал он.
– Добрый, Николай Игнатьевич, – сказал Маков, жестом приглашая садиться. – Ну? Не тяни ты, ради Бога.
– Карета исчезла, Лев Саввич, – доложил Филиппов, усевшись.
Маков онемел на секунду.
– Как? – не понял он.
– Мне удалось побывать в каретном дворе жандармского управления, – туда её отправили якобы для починки. Так вот, во дворе её нет. Я был с нашим знатным каретником, Кадилой. Между прочим, напрасно пристав Надеждин его в дураки записал. Малый оказался
– Смышлёным, – механически повторил Маков. И почувствовал раздражение. – При чем тут Кадило? О деле говори.
– Я и говорю: карета исчезла со двора. Я поспрашивал сторожей – кто-то слышал, что карету на продажу отправили. А куда – неизвестно. Знакомый жандарм подтвердил: карету, ввиду сложности ремонта и несчастливой судьбы, Дрентельн лично распорядился продать.
– Вот, значит, как… – Маков потёр глаза обеими руками. – Важнейшую улику – и продать. М-да…
Он не стал договаривать вслух, додумал про себя: «Быстро, быстро работают».
Рассеянно полистал рапорт. Пристав Московской части сообщал, что полицейская засада у дома девицы Кестельман, невесты Мирского, была снята по приказу Кириллова, начальника сыскной полиции при III Отделении. Кестельман значилась в списках агентов тайной полиции и, судя по всему, перестаралась, разыгрывая томную романтичную особу, любительницу французских романов и поклонницу Шарлотты Корде. Скорее всего, жандармы сами расставили свои ловушки – и ждут не дождутся, когда Мирский, как последний болван, побежит к своей мнимой невесте поплакать на её бледной, с запахом уксуса, груди.
Гм! Но что же с каретой?
Маков строго посмотрел на Филиппова, который сидел, не шевелясь. Это Филиппов умел – быть незаметным, и при этом – незаменимым.
– Вот что, Николай Игнатьевич. Бери-ка снова нашего смышлёного Кадилу и пройдись по всем каретным дворам и мастерским. Ну, Кадило, скорее всего, в курсе, как за это дело приняться. Поищи карету. Может, ещё не продали, и сиденья заменить не успели.
– Сиденья? – переспросил Филиппов удивлённо.
– Ну да, сиденья, – снова раздражаясь, повторил Маков. – Преступник стрелял в карету сквозь заднее окно, но в Дрентельна не попал. Должны же были остаться следы от пуль внутри кареты?
– Ах, во-от в чём вопрос, – протянул загадочно Филиппов. – Так я прямо сейчас и займусь?
– Прямо сейчас. Да, переоденьтесь, хоть в мелкого чиновника какого-нибудь, что ли. А Кадилу – ну, скажем, в мастерового или фабричного. И чтоб ни одно «гороховое пальто» вас не вычислило… Ясно вам теперь?
– Ясно, – кивнул Филиппов, поднимаясь. – Только каретных дворов-то в Питере…
– Господи, да вы начните поиски с ближайших дворов к жандармскому управлению! – раздражённо прервал Маков.
Филиппов слегка покраснел: мог бы и сам догадаться. «Ясно, по крайней мере, что именно теперь искать надо! » – подумал Филиппов, выходя.
Маков
– Как погода?
– Премерзкая, ваше высокопревосходительство; снег с дождём.
У самого выхода адъютант заметил:
– Вас какой-то мастеровой видеть хотел.
– Что за мастеровой? – удивился Маков, оглядывая вестибюль.
– Да он там, на улице… Часа три как дожидается.
– Впусти.
Вошёл действительно мастеровой. Одежда на нём обледенела и стояла колом, и шапка, которую он мял в руках, хрустела и позванивала падавшими на гранитный пол ледышками.
Маков вгляделся. И поразился: перед ним стоял Кадило. Но до чего же, однако, одежда меняет человека!
– Ты что, Кадило? – спросил Маков.
Кадило переступил с ноги на ногу, вытащил из кармана чёрный комочек, протянул.
– Вот, ваше высокопревосходительство… Внутри каретного сиденья нашёл.
Маков взял, разглядел. Это был туго свитый обгоревший тряпичный пыж.
Лев Саввич оглянулся на адъютанта, спрятал пыж в карман шинели.
– Где же нашёл?
– Сиденья токмо и остались; в каретной мастерской на Обводном. А карету уже продали-с.
– Так, – Маков всё силился что-то понять, и не мог. Наконец вспомнил:
– Где же Филиппов?
– Их высокоблагородие со мной были в мастерской. Хозяина отвлекали, покуда я сиденья рассматривал. А потом, как мы вышли, вдруг – карета к нам подскочила. И какие-то знакомцы его высокоблагородия их в карету-то и позвали.
– Постой, постой, – нахмурился Маков.
Посмотрел на адъютанта, перешёптывавшегося с начальником караула, на швейцара, и вдруг решил:
– Пойдём-ка со мной. Да не сюда – на улицу.
На улице действительно было скверно: лил дождь и мгновенно превращался в лёд. Прохожих почти не было, и только тускло сияли газовые фонари.
Карета Макова дожидалась у подъезда. Ротмистр из отдельного жандармского эскадрона распахнул дверцу. Маков влез в карету, выглянул:
– Кадило! Садись.
Кадило неуверенно потоптался, и под удивлённый взгляд ротмистра заскочил внутрь.
– Домой! – скомандовал Маков.
Дверца захлопнулась, ротмистр сел на облучок рядом с кучером; поехали.
– Так что же, – вполголоса спросил Маков, – Филиппова увезли?
– Увезли-с, – тихо ответил Кадило. Он съежился на противоположном сиденье, в самом углу. – Крикнули что-то, влезай, мол: по имени-отчеству назвали. Он и влез. А карета возьми и поскачи. А уже темнело. И грязь там, возле каретной, каша изо льда. Так я один и остался. А Филиппов, перед тем как в карету-то сесть, успел мне шепнуть: беги, мол, в министерство, дождись Льва Саввича, и передай, что нашёл.