Дети стеклодува
Шрифт:
Тут Нану начало трясти от ярости, и, сжав кулаки, она медленно, крадучись, стала подступать к детям.
Но тут случилось такое, на что она не рассчитывала. Клас и Клара заметили Разумника, который манил их, призывая к бегству. Нана не видела Разумника, но чуть не сошла с ума от бешенства. Несколько ужасающих прыжков — и она нагнала детей, схватила своими гигантскими руками и вцепилась им в уши.
— Вы что думали — такие немузыкальные уши избегнут НАКАЗАНИЯ, — шипела она. — Ах вы трусы, горшки вы этакие?! Стойте смирно, трусливые МЕЛКИЕ ГОРШКИ! [1]
1
Намек
В этот миг вперёд выступила Крылатая.
Она была пряма, напряжена, как стальная пружина; плащ с пелериной колыхался, от озарившего зал солнечного луча заблестели крылья бабочек на шляпе…
… Нана видит её, отступает, но по-прежнему держа за уши детей. Её лицо расплывается в невыразимо торжествующую и злобную улыбку, рот искривлен, а глаза сверкают, как острие игл.
Похоже, она не боится, она едва ли изумлена, она всего лишь преисполнена презрения. Она держится столь уверенно, столь внушительно, столь бесстрашно, что сестра рядом с ней становится почти незаметной. Всякий, видя их теперь, ничуть не сомневается, кто здесь сильнейшая, кто победит.
Властитель и Властительница цепенеют, они едва осмеливаются перевести дух. Но Крылатая стоит к ним спиной. Они не видят её глаза. Да и не надо им их видеть, так как ни единому смертному человеческому существу не выдержать такого взгляда. Словами их не описать.
Нана дрожит, но ещё не отступает. Взгляд её тоже страшен, но всё-таки он лишь злобен, гадок, жесток. Меж тем как взгляд её сестры — ураган, огнедышащий вулкан, землетрясение; но, что бы ни таил в себе этот взгляд, он остаётся по-прежнему синим и безмятежным, словно летнее ночное небо. Взгляд, который никогда не угасает.
И вот слышится её голос — древний, ужасающе-спокойный голос:
— Нана, дети становятся теми, в кого их превращают. Взгляни на свои трусливые мелкие горшки.
Нана пытается выдержать взгляд Крылатой, но тут веки её начинают дёргаться, она ещё глядит в упор, но мало-помалу уступает. Она смотрит вниз и замечает детей.
Нана быстро отскакивает назад, злоба в её глазах сменяется ужасом.
Властитель и Властительница стоят, словно окаменев. Они видят всё это.
Нана держит за ушки два глиняных горшка, Класа и Клары больше не видно. Они — исчезли.
В этот миг кричит Мими. Крик какаду громче и кошмарнее, чем когда-либо. На этот раз — это крик бодрствующей птицы, и в нём слышится такая боль, какую едва ли встретишь в этом мире.
Когда крик птицы замирает, слышится звон разбивающегося стекла. Повсюду в Доме стекло разлетается на осколки. Таким режуще-пронзительным был этот крик, что все зеркала дают трещины, все оконные стёкла разбиваются вдребезги.
С руками, полными осколков, стоят Властитель и Властительница. Чаши лопнули прямо у них в руках.
Властительница тихо плачет.
На миг всё замирает. Возникает тишина, не вмещающая ничего, кроме опустошённости. Кажется, будто никогда больше не вернётся сюда жизнь. Будто всё кончается после крика Мими.
Но
Мими вылетает из клетки. Какаду летит прямо к свету, льющемуся сквозь заросли вьющихся растений, он вылетает из окна, стёкла которого недавно лопнули. За окном, на воле, на свежем ветру, он, ликуя, поднимается ввысь, высоко-высоко в небо. Какаду ни разу не оглядывается, а лишь исчезает — ликование Мими — беспредельно!
Разумник по-прежнему сидит в окне и смотрит вслед птице, когда же она исчезает, он объясняет:
— В стародавние времена мы — молодые — были вместе, мы — понимаем друг друга…
Его слова вызывают необычайное волнение… Властитель и Властительница в замешательстве смотрят друг на друга, и Властитель берёт её за руку.
Нана, похоже, совершенно потеряла рассудок, она мечется как безумная по залу, тащит отовсюду свои пожитки, бормоча себе под нос какие-то непонятные слова. Затем в страшной панике покидает зал, но через секунду возвращается. Взгляд её блуждает вокруг и останавливается на Крылатой. Она подходит к ней, их взгляды встречаются, но в них нет уже злобы. Могучая сила покинула Нану, она — сдалась.
И, как нечто само собой разумеющееся, говорит она Крылатой:
— Мы увидимся, сестра.
И та рассеянно кивает:
— Да, мы увидимся…
Тогда Нана уходит.
Однако Властительница, прижавшись к Властителю, не перестаёт плакать. Он гладит её по волосам, но у него самого грустный вид. Он не сердится. И не может вынести вида глиняных горшков, которые Крылатая как раз поднимает и суёт под мышки.
— Я виноват, — повторяет он, — я виноват, я виноват… Кто может простить…
— Бедные маленькие дети, — всхлипывает Властительница. — Неужели они никогда больше не оживут? Теперь они навечно останутся горшками, мамзель?
Прежде чем уйти, Крылатая останавливается перед ними. Её редкостные глаза преисполнены сострадания.
— Нет, не навечно, — говорит она. — Только до тех пор, пока дети останутся здесь, в Доме, они никогда не станут ничем иным.
— Ну а если вернутся домой? — боязливо спрашивает Властитель.
— Да, тогда они снова станут детьми.
И тогда Властитель произносит такое, о чём он прежде и подумать не мог:
— Спасибо!
А Властительница, заикаясь, шепчет:
— Я желаю… желаю вам, мамзель, счастья!
— Я желаю вам, Властительница, того же самого, — произносит Крылатая и идёт к двери. Там она оборачивается и кричит: — Властителю — тоже!
Тут Властитель второй раз говорит:
— Спасибо!
Но гостья впервые назвала их «Властитель» и «Властительница», что бы это значило?
Разумник распростёр крылья и парил, охраняя Крылатую, когда она проходила по всему Дому с глиняными горшками. У неё усталый вид.
В Доме — так много покоев, залов и лестниц… Слишком много…
В одном из покоев натолкнулась она на старого кучера, нагнувшегося над круглым столом, вдоль края которого лежало кольцом двенадцать разбитых бокалов. Тень кучера, падавшая на белую скатерь, была похожа на тень стрелки навсегда остановившихся часов.