Дети теней
Шрифт:
– Не прочтешь? – удивилась мама.
– Нет, не сейчас, – ответила я.
По Роланду и Наде было заметно, что они уже успели сунуть нос. Надю просто распирало от любопытства, и она выпалила:
– Это от Каролины! Она в Париже!
Я, естественно, разозлилась.
– Нельзя читать чужие письма! Тебе это известно?
А что тут такого? Они оба укоризненно уставились на меня. Это же не письмо! А открытки читать можно. Если у человека есть какие-то секреты, тогда он действительно пишет письмо и кладет его в конверт. Это совсем другое дело. Роланд и Надя
Только войдя в свою комнату, я вытащила открытку. На ней было красивое цветное изображение Триумфальной арки. На обратной стороне я прочла:
«Дорогая Б.! Пишу тебе уArcdeTriomphe. Мы сейчас в экипаже, на нашей первой прогулке. ВиделиMonsieurlePresident – он встречал нашего короля, с которым мы прибыли вчера одним поездом наGareduNord [4] . Мы прошествовали по перрону под звуки шведского гимна. Представляешь? Париж великолепен! Просто бесподобен! Все, больше нет времени. Привет от меня всем вашим.
4
Северный вокзал (фр.)
С неизменной преданностью, К.»
Моей первой мыслью было: это не от Каролины! Это какой-то розыгрыш. Конечно, открытка подписана буквой К. Но это не обязательно должна быть она. Каким образом Каролина могла оказаться в Париже? И потом, она постоянно клялась, что никогда не покинет Замок Роз.
Но это, несомненно, была ее рука! Ее почерк с другим не спутаешь. Я вертела открытку так и сяк.
Париж бесподобен, написала она. Вот как – теперь Париж! А ведь еще совсем недавно в мире не было ничего более прекрасного, чем Замок Роз!
Но штемпель на открытке действительно был парижским, от 19 октября. Стало быть, Каролина бросила ее в какой-то почтовый ящик в Париже три дня назад.
Я достала лупу и принялась изучать открытку со всех сторон – сверху и снизу, вдоль и поперек, – как будто там могло быть спрятано какое-то микроскопическое сообщение.
Все кончилось тем, что я сгребла с полок карты и географические справочники, улеглась на иол и стала исследовать весь Париж, прочесала его, как сыщик, идущий по следу преступника. Я рылась в книгах как одержимая, даже узнала, как зовут президента.
Арман Фальер!
В справочнике я нашла его портрет. Значит, вот этот человек недавно был с Каролиной в одном и том же месте, дышал с ней одним воздухом.
Не знаю, чего я ждала от своих изысканий, но географическая сторона в этой истории была для меня единственно доступной. Остальное
Ну что Каролине делать в Париже? Вдобавок, она определенно была там не одна.
«Мы» – написала она. Что еще за «мы»?
Из раздумий меня вывел удивленный голос:
– Чем это ты занимаешься?
В дверях стояла мама. Я даже не услышала, как она вошла! В недоумении она смотрела на карты и книги, разбросанные по полу.
– У нас сочинение завтра. Сказали, будет что-то о Франции… – попыталась я выкрутиться.
– Вот как? Но ведь ты обычно не пишешь на географические темы.
Она подошла к окну, поправила занавески. Конечно, она видела меня насквозь. География никогда не была моим любимым предметом. Разозлившись на саму себя, я собрала книги в охапку и помчалась в школу.
И с чего я так разволновалась? Что на меня нашло, в самом деле?
Впрочем, стоило мне на школьном дворе увидеть Ингеборг, все как рукой сняло. Она подбежала ко мне и сообщила, что ей удалось уговорить одного закупщика, известного своим скопидомством, отдать нам целую партию подпорченного сыростью шерстяного белья – при условии, что мы заберем его сегодня, сразу после уроков.
Нас ждала большая и важная работа. Нам с Ингеборг было для чего жить. Пусть Каролина порхает себе по Парижу и предается светским удовольствиям. Какая же это жалкая и пустая жизнь по сравнению с нашей, богатой и деятельной!
В течение следующих недель открытки из Парижа пошли сплошным потоком – маме, папе и Роланду. С видами Нотр-Дам, Эйфелевой башни, Лувра, Елисейских нолей, собора церкви Сакре-Кёр – и все с теми же бесконечными восторгами.
И еще она все время писала «мы» и «нас», не объясняя, к кому это относится.
Но меня эти открытки больше не трогали. Наши с Каролиной дороги безнадежно разошлись. И я из-за этого не горевала – ведь у меня была Ингеборг. Хотя дома, естественно, о Каролине теперь говорили часто.
– Вы что, поссорились с Каролиной? – спросил однажды Роланд.
– Нет. Почему ты так решил?
– У тебя такой странный вид, когда мы о ней говорим.
Меня это задело за живое, а тут еще Надя, впившись в меня взглядом, добавила:
– Раньше у тебя что ни слово, то Каролина, а теперь только эта Ингеборг…
– Но послушайте… Что я могу сейчас сказать о Каролине? Ее же здесь нет.
Надя с Роландом посмотрели на меня осуждающе.
– Вот как? Значит, можно не говорить о своих друзьях только потому, что их сейчас нет? Вообще забыть о них? Ты это имеешь в виду?
– Нет… конечно, не это.
Но Надя не сдавалась, она решила меня доконать.
– Ты больше не скучаешь по Каролине?
Ну что я могла на это ответить! Мы все были привязаны к Каролине. Но если ей нечего сказать нам, кроме того, что было в открытках, то она могла бы и вовсе оставить нас в покое. Зачем ей нужно, чтобы о ней постоянно вспоминали?
Я теперь дружила с Ингеборг. Мы были знакомы не больше трех месяцев, но казалось, что знали друг друга всю жизнь. С тех пор как подружились, мы каждый день проводили вместе.