Дети Ванюхина
Шрифт:
Компенсацией за недостатки и невнимание к ученью являлась все та же камера. «Киев» его верный сейчас вместе с прочим барахлом помещался в локере нижнего этажа, рядом с подземной автостоянкой, и последние три года Макс снимал «Броникой», японской универсальной камерой со сменной оптикой и прочими наворотами. Отец подарил ее на двенадцать лет, заплатив штук десять в пересчете на рубли, а может, и больше.
В тот день, когда Макс сделал первый пробный кадр при помощи подаренной камеры и проявил пленку, до него дошло, что детское увлечение фотографией успешно завершилось и перешло в иную стадию, которая называется
Лето, последнее из тех, что он в обязательном порядке проводил у бабушки в Мамонтовке, Максик целиком посвятил Милочке, поселковым пейзажам и их оптимальному с Милочкой сочетанию в экспонированном виде. Это же лето стало тем самым переходным этапом, положившим начало новым ощущениям Милочки в отношении ее к любименькому Максюльчику. То обстоятельство, что она потянула на себя дверь в ванную комнату в конце сезона в квартире на «Спортивной» и обнаружила там обнаженного племянника, лишний раз подтолкнуло ее задуматься и усомниться в таком уж обязательном соблюдении незыблемости родства, а спустя год примерно после того фотографического лета и окончательно убедиться в справедливости своего предположения.
К тому прояснительному моменту мамонтовский дом Ванюхиных был увешан и заставлен Максиковым фотографическим продуктом, в рамках и без, повсюду, за исключением сарая с курами и начинающего разваливаться от влаги и старости сундука, оставшегося от покойной бабы Веры. Полина Ивановна ахала поначалу, разводя руками, не веря в такие таланты внука. Но потом к фотографиям привыкла, замечать их перестала, потому что начались проблемы с Милочкой по наследственной неимущественной части. По линии Михеичевых…
А Милочка с удовольствием рассматривала собственные изображения во всех ракурсах: теперь это было делом — проще не придумаешь, и порой, когда ей неожиданно удавалось самой себе понравиться, она ощущала знакомый зов из середины пищевода, но уже не по огорчительному поводу, а в результате спонтанно накатившего доброго расположения души. И состояние это хотелось тут же закрепить известным ей портвейновым способом.
А Макс, мучительно высиживая школьные часы, думал, что если выдержку сделать еще больше, а проявитель усилить оксидом натрия, то след от падающих снежинок на крупном плане он сумеет вытащить до половины нужного кадра явственно, а потом завирировать если в слабокоричневый, то будет совершенно не похоже ни на что…
Первая персональная выставка юного Максима Ванюхина состоялась в том же Дворце пионеров, где началось его увлечение фотоискусством. Теперь Дворец назывался по-другому — что-то, связанное с творчеством молодежи, но это было не важно, потому что заявленный уровень работ четырнадцатилетнего дебютанта говорил о том, что подрастает будущий мастер: пионер ли бывший, школьник ли нелюдимый или же владеющий дорогущей японской аппаратурой сын новых хозяев жизни. Отец прийти не сумел, не позволила занятость, а мама пришла, внимательно осмотрела экспозицию, задумчиво обняла Макса, так же задумчиво и рассеянно похвалила, улыбнулась кому-то в противоположном от вывешенных работ направлении и уехала домой, не дожидаясь сына. Макс потом бросил взгляд в ту сторону, куда улыбнулась мама, но никого не обнаружил — там заканчивался коридор, а дальше начинался тупик.
Через год он выставился снова, на этот раз в помещении фотоцентра на Гоголевском
На открытие Макс пригласил хорошенькую девочку, из последних своих «приобретений», а к закрытию появился совсем с другой уже, но не хуже. Оба раза там же присутствовала и Милочка. И оба раза нервически покусывала губу, потому что девки Максиковы были недурны собой, а одеты — так совсем иначе по сравнению с ней. Не только дороже, в смысле, а и по-другому еще совсем, не так, как она, без какого-либо внутреннего зажима: с наплевательской свободой и уверенной смелостью.
«Какие же они…» — подумала она, не смея признаться себе самой, что ей плохо оттого, что душит грудная жаба. Про жабу эту иногда говорила мама Полина, рассказывая про ревность чью-нибудь и зависть. Признаваться себе в этом Милочка не собиралась, хотя сам факт грудной жабы или, по крайней мере, лягушки был налицо. Но также налицо имелась и полноценная грудь второго размера и тоже имела законное право считаться конкурентоспособной.
Максик, ее Максик, летал меж гостей, раскрасневшийся, счастливый, с тарталеткой в руке и девкой этой последней рядом с ним, и улыбался посетителям и принимал комплименты, что-то говорил в ответ и снова смеялся, и снова говорил. И девка что-то поддакивала все время и тоже смеялась вместе с ним и глотала из тонкого стакана сухое красное, оставляя на прозрачном крае фиолетовую помаду.
Тогда-то именно, на закрытии, к моменту, когда принесли тарталетки с сырным салатом, фрукты, чипсы и сухое вино, появился Александр Егорович Ванюхин, сумевший таки выбраться на десяток минут из делового ужаса и поздравить забытого им мальчика. Фотографии он рассматривать не стал, не догадался, что так положено, но сына чмокнул, сделал глоток вина и собрался уже идти на выход, где его поджидали охранники. Но в этот же момент заметил длинноногую телку и невольно остановил на ней взгляд. Телка развернулась к нему лицом и оказалась Милочкой Ванюхиной, почти родной племянницей семнадцати лет от роду, урожденной Михеичевой, Нинкиной сестрой.
Мила раздраженно отворачивалась в противоположную от Максовой девки сторону, чувствуя, как болотная тварь перебирается ближе к пищеводу, в привычное место напротив впадинки, давно уже ставшей ложбинкой, и обнаружила в конце разворота собственного дядю, дядю Шуру. Ванюха подошел к племяннице, положил ей руки на плечи и притянул к себе. Милочка почувствовала, как пахнет от него чем-то горьким и сухим, но очень при этом дорогим и качественным.
— «Гуччи»? — спросила она, глядя в глаза дяде Шуре.
— Круч-че, — улыбнувшись в ответ, срифмовал дядя Шура и добавил ей на ушко: — Я свинья, понятно?
— Я знаю, — тоже улыбнулась Милочка и посмотрела на него так, как смотрел в финале «Частных уроков» в глаза Сильвии Кристель тот мальчик, который успел уже кое-что понять про эту жизнь. Только теперь мальчик тот была она.
— Я приеду к тебе, — сказал Александр Егорович и покосился на Максика, — ладно?
— В субботу, — ответила Милочка, — мама в Пушкино уедет, к бабе Паше Бучкиной, а оттуда на рынок за цыплятами. Вечером только будет, но не поздно.