Деточка. Потерянный рай

Елена Грэг

ДЕТОЧКА

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

антиповесть не про анорексию

Посвящаю искореженной зеркалом моей семье

Перед этим горем гнутся горы,

Не течет великая река,

Но крепки тюремные затворы,

А за ними «каторжные норы»

И смертельная тоска.

…

***

…Много ли ты помнишь настоящих цветов из полузабытого мира теней? Где сейчас та страна, та страна, где жила ты несколько лет? Поют ли птицы в той стране – голоса, шепчущие о помощи и о том, что все цветы сегодня умирают?

По заброшенным дорожкам, вымощенным аккуратным больничным гравием, по забытым, пыльным, заброшенным дорожкам идут сонные дети. Это дети, потерявшиеся в мире теней. Дети, бредущие медленно,

плавно, механически – в никуда. Дети, шепчущие о помощи. Тише! Они спят - живые в живых городах, спят на людных улицах, разрезаемых автотрассами, спят на глазах у других, действующих людей, думающих, что и те, спящие, тоже живут, как и все, тоже действуют, как и они, тоже от причин плачут. Но не замечают живые, действующие люди, что спящие спят, что кроме привычного, с дорогами – школами - домами, города, кроме динамичного, нарочито деловитого мира – есть мир теней, где бредут сонные дети, спотыкаясь о собственные мечты, как корабли спотыкаются о камни. Можешь ли поручиться ты, знающий многое о жизни, что они когда-нибудь проснутся, что их возвращение будет окончательным и однажды неожиданно рухнут, обратятся в прах тысячи клеток, а из силков вязкого тумана освободятся навечно мотыльки? Ведь детям разное число лет, и в разные годы своих разных жизней они засыпают.

А потом остается лишь манящий далеким светом коридор, и тесная комната – вечная комната с белыми стенами, и бесконечное движение в царстве теней, медленный танец на самом краю жизни, на грани смерти и безопасности, между достижением и усилием, между возможностью и реальностью…

К корявой ветке приклеенные, глядящие робко, по-детски беспомощно - укрылись в мире теней. Заброшены или ступили - на безвременный путь в коридорах вязкого тумана. Подтачиваемые изнутри, заглушившие голоса шепотом, шорохом звуков, забывшиеся в тишине после хрипоты крика…

***

…между возможностью и реальностью… Так ли бесконечен путь между новыми строками и теми, полузабытыми? Петли этого пути - совсем детские воспоминания, случайно оброненные фразы, размытые лица. Всплывают теперь в памяти спасительной неслучайностью: искать объяснение всегда проще… И наконец - пожелтевшие листы из школьного блокнота, испещренного дрожащим, убегающим вниз почерком. Единственного блокнота, уцелевшего в огне после последней детской зимы. Обгоревшие страницы - гонимые в беспомощном трепете послания в будущее с хрупкой надеждой когда-нибудь выплыть - проснуться - написать о людях, о которых никто не напишет…

Зеркало, зеркало на стене,

Кто всех прекрасней в этой стране?

…

После… После фиолетовой лестницы… Режет маленькие глаза резкий запах в привокзальном подъезде.

– Чего боится лапочка?

– Крана, экрана, вампочки!

Устают сгибаться-разгибаться, карабкаясь по скользким ступеням, стеганые сапожки. Еще не отбегали свое по усыпанному снегом и палочками скверу – простыла бурая скамейка, не приглашает садиться. Еще стоптаются о пыльные ледышки в песочнице – уснула ржавая горка, стертые варежки не поцарапает. Теперь вот сердито стукаются о барьеры бетона, стараются не прозевать вонючих луж и вылезших из фиолетовой лампочки теней. Крепче стиснуть хвост маминого пальто, выдернуть новый снежок меха - сделать лисичку. Как-то долезть до пятого этажа, кулем с мукой ввалиться в общий коридор с лохматыми обоями и убегающими вверх потолками, споткнуться о соседский склад коробок и ящиков, выпросить щелкнуть замком на двери комнаты. Из зеркального, почти в пол, окна весело видна спешащая площадь с бессонными поездами, линялыми демонстрациями, мерзлыми трамвайными остановками. Снежинки в лицо, кусачие ворсинки шарфа на губах, пухлой капустой платок прикрывает легкую не по сезону куртку. Ни за что не передавать маме совет борщистых щек достать новую…

После комнаты… В общей квартире, подальше от кухни, запретной, общей – не ходить, не шастать в тараканьей заразе, не надоедать соседям – общая комната – наша. Наконец воскресенье: дождаться встречи двух стрелочек на причудных, из южного дома, часах – покажут диснеевские! Яркие, настоящие, выскакивают из блестящего экрана. Можно потом и самой нарисовать на маминой перфокарте – будут спасать пахучий ацетоновыми фломастерами город. Покрасуются в кармашке тетради с секретиками, подождут следующего раза. Все ли верно запомнила, проверю через неделю у телевизора – большого, выпуклого, посередине, чтобы всем места, - там, где раньше вешали простыню. Противно молочный, в синяковых пенках от изоленты, филь-мо-скоп -

напоминает скальп: со скрежетом шумит, хрипло нашептывает, опять скукожил пленку, не напасешься, – уже не стесняясь страха, схватить маму за руку. Можно и ночью тихонько, чтобы поменьше скрипели ребра дивана, – под мягкое крылышко, отпихнув сонную сестру. Вместе весело шагать – точно про нашу комнату, где за сморщенным столом сделать наперед уроки, ждать ужина, припрятать крошки в придирчивую ладонь – помочь маме, сбегать за желтоватой ванночкой через соседский склад, в другую комнату – папину. Жесткая пенальная кровать, тумбочная табуретка, ящик с чертежами и инструментами, холодок от голубино-сигаретного балкона. Не ходить, не шастать: на честном слове ржавые перила, антисанитария – не проследить, как покидает тусклый двор одинокий снеговик.

После первой школы… Грузно угрюмиться за холодными, с острыми шпилями, воротами. Огромное крыльцо, шершавые деревяшки на раскатистом полу, странное эхо живет только в сквозняковых коридорах и никогда не возвращается в запертую комнату. Бережной стопкой, подальше от аккуратного локотка - пенал с лысой головой и обведенными от скуки буквами про учебу, чиненные ножом и папой карандаши, промокашки в тетради. Тихонько поддеть пальчиком черточку: забыла стирку и не попросить у таскающей оладьи из лукавого фартука соседки. Задребезжит колокольчик – повыталкаются к закрашенным шкафчикам раздевалки, похватают кто зимние ботинки вместо вспотевшей сменки, кто за уши шапку, кто тайно привязанного щенка. Доволен переполохом двоечник из далекого общежития: подмигивают и разбитый нос, и кляксы на форме, и задорная стрижка под машинку, и такая же – у мамы. Тоже подмигивает, потешно замахиваясь сосисочной сумкой.

После подмороженного вечера – скучноватая встреча с первым ре-пе-тиционным залом. Пусть выговаривает тяжелое слово мама, записавшая на бальные танцы: модно, недорого, в шаговой доступности, профилактика нарушений осанки. Широким окном, зорким глазом великана глядит зеркало – чудесное, сказочное, большое - никогда такого не было. В нем насуплено сутулится девочка: не нравятся белоснежным носочкам черные чешки, натягивают улыбку на зефирные щеки туго заплетенные колоски, кто выдумал уколы шпилек?.. Хлесь – больно указкой по невыгнутым коленкам химия в засушенном трико – тренер. Почему каракатицы, жирные дылды, группа здоровья? Что не так с цветастой, еще садовской, юбкой? Через день в зеркале уже – как надо: чудно воздушная, остро накрахмаленная, из дефицитных розовых ленточек: глаз не сомкнула, в кровь сколола все пальцы - мама. Не складываются в слова, стыдно путаются буквы в тетради – тянуть носки веселей, надежней. А еще – чутко слушать музыку, проговаривать такт. Внимательней, четче, резче – два шага звено, закрытый променад! Ничего не упустить, все запомнить – как считалочку, как пятерошный стишок, как заклинание.

Через месяц научилась правильно улыбаться, кланяться, подбирать живот - та, что в зеркале. Вытянулась, постройнела, формируются подходящие ножки – так говорят. Значит, подходят быстро, ходко, когда надо – помогают, а еще – не ходят, не шастают. Погладила холодной рукой химия в трико – поставила в пару. Какое счастье иметь партнера - редкость, большая ответственность! Не ватрушную толстушку, притащила мама за потную руку – мальчика, черноглазого, худенького, настоящего! Еще сильнее тянуть носочки, выше забрасывать ногу, струйно выпрямлять спину – не бояться хруста! И тихонько щипать бок озорника: вертится на шарнирах, противный чертенок, по залу носится, смеется, не хочет слушать ни музыку, ни тренера, ни гладко причесанную девочку в зеркале.

Через весь город, на перекладных – трамвае и двух автобусах – на первый конкурс. Липнут от горькой помады губы, жжется тушь на сияющих от волнения и ветра глазах, в целлофановом чехле – расшитая блестками юбка из пионерских галстуков: костьми легла – за ночь сшила. Надо выделяться на фоне кособоких и неказистых – не опускать уголки, ярче искриться, судьям подмигивать. Затаила взволнованный комочек, кольнуло что-то под кофточкой – больно и сладко – не разобрать. Скованные морозом пальцы, оттоптанную ногу, орущего контролера – все забыть, впиться ногтями в чертенка. Свист, визг, топот – отключить, доверять только музыке: она выведет, не обманет. Уже твердо выверены движения, грациозно ступает, мило опустив ресницы, девочка: они смотрят, восхищаются! Затейливым вывертом поклон, благосклонные судьи подмигивают, оглушают аплодисменты – первое первое место. Залпом заглатываю шквал: мокрую щеку мамы, завистливые каблуки кособоких, «лапочка», «милашка» - чужих тренеров. Вот что значит - ликуют. Теперь понятно, как это – умиление.