Детство Маврика
Шрифт:
– Пусть от каждого класса выйдет по одному богатырю и поборются. Кто кого положит на обе лопатки, тот и победитель. Тому и получать дань.
– Правильно, правильно, Манефа Мокеевна!
– заорали ребята из Нагорной школы.
Ученики же земской школы посмотрели на свою учительницу. Что скажет она? А она, к удивлению всех, сказала:
– Очень разумные условия. Лучше обойтись без большого кровопролития, без убитых и без раненых солдат и решить спор богатырской силой. Кто выступит богатырем от храброй армии нагорных стрелков? Кто?
Вытолкнули Байкалова,
– Выходи, боец-богатырь! Пятерых уложу!
Желающего в земской школе сразиться с верзилой-второгодником Байкаловым не находилось. И тогда Елена Емельяновна посмотрела на Маврика Толлина. И все заметили этот взгляд. Заметил его и Маврик. А потом она тихо, почти шепотом, спросила его:
– Уж не боишься ли ты, Барклай?
Это решило все. Маврик сделал шаг вперед. Классы обеих школ замерли. Детские сердчишки застучали. "Вы что, Елена Емельяновна?!" - чуть было не крикнула Манефа, но сдержалась, решив вмешаться в последнюю минуту.
Толлин сделал второй шаг, затем третий, четвертый. И вот маленький розовощекий Маврик и загорелый рослый Митька сошлись. Кулачки земских школьников сжались. Они ни в коем случае не допустят, чтобы Митька поборол их Толлина, хотя бы осторожно, хотя бы "совсем не больно" подмял его под себя.
– Здравствуй, Митя, - протянул свою руку Маврик.
– Здравствуй, - ответил Митька Байкалов и обхватил Маврика своими не по годам сильными руками. Он обнял его так крепко и закружил в своих объятиях так быстро, и его лицо было таким добрым и смеющимся, что всем стал ясен исход поединка.
– Ур-ра!
– закричали земские школьники.
– У-ра!
– повторили церковноприходские и побежали навстречу друг другу "брататься на заединщину".
Манефа Мокеевна тоже пошла навстречу Елене Емельяновне:
– Хорошо-то как... Теперь никто никому не будет платить дань.
Елена Емельяновна сказала:
– Вы нынче к нам на елку... А мы к вам на елку. И у нас будет не по одной, а по две веселых елки. Хорошо жить в мире. Не правда ли?
И школьники закричали в ответ:
– Правда!.. Правда!..
В разных школах одной и той же Мильвы был разный дух. И этот дух всегда зависел от учителя и всегда будет зависеть от него.
Разошлись с песней:
Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет...
У каждого времени свой цвет и свои песни.
За стенами школы текла далекая от нее и неразрывно связанная с нею жизнь, размеренная заводскими свистками, получками два раза в месяц и праздничными гулянками.
События, вызванные смертью Толстого, улеглись. Листовки забывались, домашние хлопоты, заботы о корове, квашне, обеде, тяготы будничной жизни рабочих семей главенствовали над остальным. Ранние глубокие снега, затем и морозы, сковавшие реки, приглушили и без того тихую жизнь Мильвы, отрезанную зимой заснеженными полями, густыми хвойными лесами, тянущимися на многие версты. Только узенькая кривая
Началась зима. Длинная, белая, с короткими днями, с неизменной стужей - мильвенская зима. Уж коли надел в октябре валенки, можешь не снимать их до конца марта. Оттепель - редкая гостья в Мильве. Да и та чуть растопит верхний слой снега на солнечной стороне улиц, погостит час-два и снова "клящая стынь-стужа" здесь, в верховьях Камы.
В церковноприходской школе, как думали, Маврикий учился плохо потому, что там была отвратительная Манефа-урядничиха, но плохо учился он и в земской школе, где преподавала милейшая из милейших - Елена Емельяновна Матушкина, ожидавшая места словесницы в женской гимназии.
Герасим Петрович Непрелов объяснял неуспеваемость пасынка его избалованностью, изнеженностью, потворством Екатерины Матвеевны и вообще его обреченностью вырасти шалопаем-бездельником и почему-то "петрушкой". Отвратительный почерк Маврика был гарантией, что из него не получится даже делопроизводителя и, конечно уж, счетовода, бухгалтера, которые должны выводить цифирки, как печатные.
У Герасима Петровича был отличный почерк, и только по одному его почерку можно было безошибочно предположить, что этот человек отличного делового склада ума, - хотя он и не везде ладит с орфографией, зато его слова не расходятся с делом, а если и расходятся, то в лучшую сторону. Именно так и оценивал глава фирмы "Пиво и воды" Иван Сергеевич Болдырев своего конторщика, успешно заменяющего больного доверенного мильвенского склада.
Екатерина Матвеевна считала, что на плохом учении Маврика сказались пережитые им потрясения.
Терентий Николаевич сказал:
– С годами все образуется...
Григорий Савельевич Киршбаум находил, что к Маврику нужен особый подход.
Елена Емельяновна терялась в догадках - как может плохо учиться способный и даже одаренный мальчик?
А учился Маврик плохо потому, что считал ненужным многое из того, что задают в школе.
– Зачем, ну зачем, Иль, - убеждал его Маврик, - учить наизусть рассказ или стихотворение, когда ты его прочитал и понял, когда ты его запомнил и можешь рассказать, о чем оно написано? Лучше в это время прочитать другой рассказ или другое хорошее стихотворение.
– Это само собой, - спорил Иль, - но некоторое нам нужно знать наизусть, навсегда, на всю жизнь, как имя друга, как себя...
– Например?
– спросил в упор Маврик.
– Я не на экзамене...
– А зачем учить таблицу умножения?
– возмущался Маврик.
– Зачем? Если тебе понадобится узнать, сколько восемью восемь, то ведь можно посмотреть в задачнике.
– А если нет под руками задачника?
– спорил Ильюша.
– Тебе вот как, показывал он на горло, - нужно знать, сколько восемью восемь, тогда что? Если ты покупаешь для ребят восемь билетов по восемь копеек, как ты будешь знать, сколько нужно заплатить? Могут же обсчитать.