Детство Маврика
Шрифт:
Бархатов придумал эту новую проверку, чтобы выяснить, кто с ним останется. Студент сказал, что по жаре ему будет трудно идти, затем, попросив извинения, посоветовал Бархатову не экономить полтинник и воспользоваться попутной лошадью.
– А мне беспременно надо быть на базаре, - сказал пильщик.
– И я по жаре не ходок, - объяснил свой уход полицейский.
– Что и говорить, что и говорить, у каждого свое дело, - сказал сочувственно старичок.
– А мне торопиться некуда. Вы меня на пристани не бросили, - обратился он к Бархатову, - и я вас
"Неужели он?" - подумал Бархатов.
Нелюдимый молодой монах с жиденькой бородкой тоже поплелся за ушедшими, постукивая о сухую дорогу посохом.
Иван Макарович, не просидев и полчаса, сказал старичку про ногу:
– Опять как новенькая. Я готов.
И они пошли. Старичок ничем не проявлял своего интереса к Ивану Макаровичу. Они шли молча и только на мосту, нагнав монаха, любующегося резвящейся рыбой, старичок заметил:
– Опять он тут? И что ему нужно от нас?
– А что ему может быть нужно от нас?
– насторожился Иван Макарович. Мы сами по себе. Он сам по себе.
– Это безусловно, и тем не менее меня всегда берет сомнение, ежели не отстает незнакомый человек, хоть бы и монах.
Тогда Бархатов попробовал прощупать старичка прямее.
– А меня не берет сомнение, ежели, - повторил он его слова, - от меня не отстает незнакомый человек. Хоть бы вы. Я же не знаю вашего имени, фамилии, ни кто вы.
– А я не таюсь от вас, - ответил, заметно смутившись, старичок. Могу не толи что себя назвать, и паспорт... Вот он, пожалуйста.
– Да что я, проверщик какой? Я же к слову... Вы о монахе, а я о вас. Привык, знаете ли, хорошо думать о людях...
В это время они проходили по мосту. Перегнувшись через перила, монах бросал рыбам сухарики и тихо напевал:
Афон-гора, гора святая...
За мостом начались заводские покосы, медленный подъем на Мертвую гору. Бархатов и старик снова пошли молча. Поднявшись на гору и увидев Мильву, старичок спросил:
– А нельзя у ваших знакомых часок-другой обсидеться с дороги?
Бархатов решительно отказал:
– Я и сам не знаю, могу ли воспользоваться их гостеприимством. И к тому же я прежде отправляюсь на базар, а потом уже к Зашеиным...
– К кому-с?
– К Зашеиным, - повторил Бархатов.
– Ходовая улица, дом девять...
– Адрес мне ни к чему. Я же так просто спросил.
– И я просто, - сказал Бархатов.
– Н-ну... простимся тут... Бывайте...
– Куда же вы?
– Хочу зайти с устатку.
– Иван Макарович указал на окраинную пивную с вывеской "Пиво и воды товарищества Болдыревых".
– И я, пожалуй...
– Не советую. Берегите деньги внукам на пряники.
– И то, - согласился старичок, но не отставал от Бархатова. Дождался его у пивной.
По улице прошел монах с кружкой. Он шел, пыля по дороге.
– Опять роковая встреча, - сказал, выходя из пивной, Бархатов.
– И вы и он. Пошли тогда на базар.
И старичок поплелся за Бархатовым, а монах, гундося себе под нос все ту же "Афон-гору, гору святую", прошел мимо, никого не
На базаре в торговом ряду Бархатов добросовестно стал заходить в сапожные лавки, приценяться, спрашивать, как идет сапожный товар, много ли мастерских по чинке обуви, принимая все меры, чтобы измотать старичка, затеряться, а потом решить, как себя вести дальше.
Было ясно, что ему не придется воспользоваться ни одним из адресов мильвенских подпольщиков. У него не вылетит пломба, и он не пойдет к зубному врачу Матушкиной. Не будет рисковать он появлением в штемпельной мастерской Киршбаума, где в базарные дни бывает множество разного народа. Нельзя рисковать. За ним следят.
– А к нам кто-то приехал, - сообщила Екатерина Матвеевна вернувшемуся из школы Маврику. Он вторую неделю жил у тетки.
– Кто?
– Угадай!
Маврик вбежал в большую комнату и увидел сидящего за столом мужчину в темном пиджаке с коротко стриженной русой бородкой и остановился, не узнав своего пермского друга сапожника Ивана Макаровича.
Но когда он улыбнулся, Маврик взвизгнул и бросился к Бархатову.
– Как вы здесь очутились, Иван Макарович?
– Соскучился по тебе. Ты же приглашал...
– Нет, я серьезно...
– И я серьезно. Ты вырос, бараша. Ну, рассказывай, как живешь? спросил Иван Макарович, усадив Маврика к себе на колени.
– Кое-что о тебе я уже слышал и даже читал в "Губернских ведомостях". Молодец. И не могло быть иначе. Я же знал, с кем вожу дружбу.
Пока так говорил Бархатов, лаская мальчика, Екатерина Матвеевна думала о Герасиме Петровиче, и опять невольно сравнивала его с этим чужим человеком, которому доставляет неподдельную радость встреча с ее племянником.
А Маврик думал, как было бы хорошо, если бы Иван Макарович поселился в тети Катином доме. Сначала бы так просто... А потом бы тетя Катя узнала, какой он хороший, как ему скучно жить одному, и, может быть, согласилась стать его женой? А уж он-то захочет. Маврику стоит только попросить его, и он захочет.
А почему бы им не стать мужем и женой? Ведь его второй папа, Герасим Петрович, ничуть не лучше Ивана Макаровича и женился на такой красивой его маме. И дом бы тогда не надо продавать. Зачем же продавать дом, когда в нем есть мужчина? Иван Макарович открыл бы в нижнем этаже хорошую сапожную мастерскую. Вскопал бы заброшенный огород. Купили бы курицу с цыплятами. Цыплятки бы выросли и стали бы большими курицами. Можно бы и лошадь купить. Небольшую такую лошадку. Хотя и не пони, но не такую дурацкую махину, как Воронко у папы. На него и не сядешь. А когда бы Маврик подрос, то сказал бы маме, что он хочет жить с тетей Катей. И мама с папой посопротивлялись бы, посопротивлялись день или два, а потом бы сказали, что, если так лучше для Маврика, они согласны. Тогда бы и у них была своя семья. И у Маврика с тетей Катей и с Иваном Макаровичем была бы своя семья.