Детство Маврика
Шрифт:
Пламенев подошел к Маврику и хотел приподнять его за воротник шинели и тряхнуть, как это делают с озорными мальчишками, а затем наподдать коленом, но пронзительный голос Леры остановил его:
– Не смейте, Пламенев! Это бесчестно. Вы хотите воспользоваться своим превосходством?
– Превосходством?
– переспросил Маврик.
– Каким? Мускулы превосходство быка, но не человека... По-латыни это изречение звучит выразительнее, - сказал он только Лере и затем, поклонившись тоже только ей, заметил: - Какая сегодня хорошая погода. Прошу передать поклон от меня и от
Маврик еще раз поклонился Лере и ушел. Удивленная Лера осталась посреди главной аллеи. Обескураженный Пламенев поднял вытаявший сосновый сук и пустил им в удаляющегося Толлина. Сук не долетел до цели. Маврик не оглянулся.
– Тоже мне...
– сказал Пламенев.
– Щенок, наторевший тявкать трагическими монологами. Доморощенный стихоплет...
Лера не отозвалась, провожая Маврика виноватыми, широко раскрытыми глазами. Она искала слова и взвешивала их.
Слов нашлось много, и хороших слов, но почему-то не сказалось ни одно из них. Наверно, Лере было жаль обидеть Волю Пламенева, который так неожиданно померк, а затем умер в ней и для нее. Как будто ничего не произошло, но что-то случилось непоправимое. И Лера сказала Пламеневу:
– Воля, вам лучше всего сейчас молча оставить меня, если вы хотите на что-то надеяться. Идите же, - сказала она, свернув на боковую просеку.
Маврик был уже далеко. Он не слышал и не видел, что происходило за его спиной. Но все же ему пришлось оглянуться. Его догнала Сонечка Краснобаева.
– Мы так давно не виделись и не говорили.
Перед Мавриком стояла тоненькая гимназистка с темными печальными и взрослыми глазами.
– Да, Соня, мы так давно не виделись...
– Какой ты стал большой-пребольшой и умный-преумный. Я всегда верила, что будешь таким, и гордилась тобой.
Маврик, остановившись, настороженно спросил:
– А зачем тебе нужно гордиться мною?
– Не знаю, - тихо сказала Соня.
– Только ты все это время жил в моих глазах. Стоило только мне их закрыть, и ты тут.
– Соня закрыла глаза, повторяя: - И ты тут. Где бы ты ни был и кто бы ни был с тобой, я никогда не отпускала и не отпущу тебя из моих глаз... Этого мне тоже никто не может запретить, как и тебе видеть во сне ту, которая не стоит ни одного твоего сна, ни одного колечка твоих волос, ни одного лучика твоих глаз...
– Это неправда!
– крикнул Маврик.
Ранняя влюбленность не похвальна, но если она чиста, то за что же ее хулить?
Соня, признавшись Маврику, стремглав умчалась, счастливая, веселая, окрыленная...
Маврик, желая осмыслить события, направился было к дедушке с бабушкой, но его привлек стон и храп.
Меж могильных холмов лежал оборванный, с грязным лицом, заросшим свалявшимися седыми волосами, очень дряхлый старик. Он был смертельно пьян. И смерть сторожила его здесь, на кладбище, где было сыро, а ледяная земля и не думала оттаивать.
Маврик не сразу узнал лежащего. Это был изгнанный законоучитель кладбищенской церковноприходской школы отец Михаил.
Маврик слышал,
Как ужасно, как жестоко поступила с ним жизнь! Но должен ли быть жестоким он - порядочный человек Маврикий Толлин? Не безнравственно ли пройти мимо, не оказав помощи?
Маврик побежал за церковным сторожем. Нашелся и другой человек, прирабатывавший на кладбище. Они согласились за предложенные Мавриком деньги стащить пьяного в просвирнин дом, находившийся напротив кладбища.
Просвирне Маврик сказал, что ей придется отвечать перед судом, если она не позаботится о своем гражданском муже.
– Теперь не старое время, - напомнил Маврик, обещая поговорить с протоиерем Калужниковым об устройстве отца Михаила в богадельню.
Что было и сделано Мавриком. Однако же скажем, чтобы не возвращаться к личности кладбищенского попа, что он, попав в режим богадельни, без алкоголя не прожил и двух недель. Но все же умер он по-человечески, не под забором и в трезвом виде.
Покойника никто не провожал до могилы. Даже не пришла с ним проститься просвирня Дударина. Он канул бесславно в черном забытьи, как жалкая крупица того мира, которому оставалось доживать не так много дней.
Но этот мир еще существовал, действовал и не собирался уходить.
После свержения самодержавия в России возникли две власти: Советы и Временное правительство. А в Мильве их было даже три. Третья - заводская, управительская, самая сильная власть Турчанино-Турчаковского и его свиты.
Трудно приходилось большевикам, мильвенские большевики окончательно размежевались с партиями, ставшими на путь соглашательства и примиренчества с буржуазией и ее правительством.
Комитет большевиков, находившийся в Замильвье, приходилось охранять. Пугали разгромом. Подбрасывали анонимные угрожающие письма. Задерживали почту. Не всегда доставляли большевистские газеты. И все же чем больше травили, третировали большевиков, тем слышнее был их голос. С большевиками можно было не соглашаться, но невозможно было опровергнуть того, что они говорили. Потому что это было правдой. Неоспоримой правдой.
Работать было чрезвычайно трудно. Мильвенские большевики просили помощи в ЦК. На большую помощь рассчитывать не приходилось. Для работы в Мильву посылались два питерских рабочих и выдающийся организатор многих партийных ячеек, прошедший суровую школу подполья, - Прохоров.
О приезде Прохорова в Мильву стало известно в день открытия обновленного памятника на плотине. После того как были произнесены примелькавшимися ораторами помпезные речи, после того как театрально сполз белый полог, закрывавший перекрашенного в цвет старой бронзы медведя, который нес теперь на своем горбу четырехлапый символ надежды позолоченный якорь, слово было предоставлено Прохорову.