Детство
Шрифт:
— Добро! — говорит учитель и показывает нам палочки: — Вот смотрите, это бирки! Если кому-либо понадобится справить нужду, тот должен испросить позволения: «Учитель, разрешите выйти!» Я дам ему бирку и разрешу отлучиться.
В комнате установилась глубокая тишина.
— Ну, продолжайте занятия! — приказывает учитель, положив перед собой бирки.
После этого отлучки учеников несколько сократились. При нужде, мы просили у учителя позволения и, получив бирку, бегали по-одному. Но такой жесткий порядок продолжался всего шесть-семь дней. Потом, мы, ребята, сговорились и нашли
— Да, знаю. Озорников среди вас много, — говорит учитель и приказывает еще одному парню: — Иди, сделай еще две бирки!
Проходит два дня, новые бирки тоже исчезают. Учитель нервничает, кричит с досадой:
— Опять затеряли бирки? Что ж, ладно… Это потому, что среди вас есть дурные мальчишки. Знаю сам. — Он хмурится, с минуту сидит молча, затем уже спокойно говорит: — Дети, идет зима, волоча за собой свой меч. Погода портится, пойдет снег. Несите по одному целковому на уголь.
Ребята начинают тревожно перешептываться. Учитель, как можно мягче, продолжает:
— Да… И еще, светы мои, несите деньги на циновки. Эти в труху растрепались уже, стыдно! На циновки по три теньги. Скажите вашим родителям, и поторопитесь со сбором. Срок — неделя…
Учитель запахивает халат на коленях:
— Ну, а теперь за уроки!
Сироты и бедняки перешептываются: «Что будем делать?» Все мы расстроены.
Немного погодя учитель поднимается. Обращается к одному из чтецов корана, худощавому подслеповатому парню лет двадцати, в рубашке с «духовным» воротником, говорит:
— Ты присмотри за ребятами, у меня кое-какие дела есть. Я сейчас же вернусь.
Как только учитель уходит, в комнате поднимается шум, гвалт, начинается потасовка. Бедняга подслеповатый кары пищит тонким жалобным голоском:
— Перестаньте! А то, смотрите, вот камча! Занимайтесь! — Будущий чтец корана пытается подействовать на класс угрозой, потом начинает упрашивать слезно: — Ребята, как не стыдно?
А ребятам хоть бы что: перемигиваются, хохочут, передразнивают кары. Шум, буйство разгораются все сильнее. Начинается драка. Мы, малыши, ухватившись за руки, устраиваем качели, кувыркаемся, ходим колесом. А старшие переругиваются, дерутся. Одного уже избили до крови. Есть в школе здоровенные парни, мастера борьбы и кулачных расправ. Часть из нас выбегает во двор и затевает игры.
Неожиданно возвращается учитель. Мы разом летим в комнату. Рассаживаемся по местам и тотчас принимаемся за уроки… В комнате — пыль до потолка, циновки разбросаны, разорваны в клочья…
Учитель, сдерживая гнев, молча опускается на свою подстилку. Подслеповатый кары дрожит от страха, жалобно мяучит:
— Господин! Я и кричал на них, и бранился… Никак не мог сладить… Слепой я, что поделаю, никто меня не слушается…
Учитель был очень расстроен.
— Открой окошко! — приказал он одному из учеников. — Бой-бой-бой, пыль какая!.. — Он долго кашляет, потом кричит, краснея от гнева: — Занимайтесь своими уроками, окаянные? — Хватает в руку плать, но почему-то никого не бьет.
Учитель достает из нагрудного кармана часы. Мельком взглянув на них, говорит:
— Урок
После довольно короткого на этот раз чтения корана он отпускает всех по домам.
Вернувшись домой, я тут же пристаю к матери:
— Учитель велел принести деньги на уголь, на циновки, сейчас же приготовьте!
— Вай, смерть моя, ты с ума сошел! Ни с того, ни с сего вдруг подавай ему деньги. — Мать, занятая шитьем тюбетеек на террасе, сердится, бранится. — В своем ли ты уме?! На циновки деньги, на уголь деньги, а там еще на плеть деньги… Куда он будет девать деньги, ваш учитель, сгинуть ему?!
— Вы должны найти! Иначе учитель завтра в школу меня не пустит.
— Что ты там говоришь? — кричит из комнаты бабушка, занятая латаньем одеяла. — Учитель твой, сгинуть ему, скупой, жадный, то и дело — денег, то и дело — денег ему. Я что, сама делаю деньги? Сам, сгинуть ему, богач, коня имеет, барашков имеет, и все ему мало. Пусть твой учитель берет деньги на уголь у людей денежных, обеспеченных! Отец твой, бедняга, лишь изредка еле-еле соберет и пришлет три-четыре рубля…
Я не желаю считаться ни с бабушкиными, ни с материнскими возражениями и уже сердито кричу матери:
— Завтра с утра деньги должны быть, иначе я не пойду в школу!
Подошедший к этому времени Иса, видимо, услышал шум, поднятый мною, говорит, вешая сумку на колышек:
— Чего ты расшумелся? Учитель ведь дал неделю срока, а за это время что-нибудь придумаем.
— А он тут извел нас, требует обе ноги затискать в один сапог.
— Положение наше трудное, руки коротки у нас… — вздохнув, невесело говорит мать. — Потерпи дней пятьдесят а там посмотрим, может, от отца деньги придут.
В это время где-то неподалеку от нас поднимается скандал. Я бегу на улицу. Две старухи по прозвищу Сара Длинная и Сара Короткая наскакивали друг на друга, как петухи в разгар боя. Дворы их были через улицу, калитка в калитку. Сейчас они стояли каждая у порога своей калитки и пощипывали друг друга словами.
Старухи были сношенницами, но не дружили и не терпели друг друга. И мужья их жили так же, не как родные братья.
Сражение было в самом разгаре. Меня забавляла их схватка.
— Эти старые цыганки заскучали, видно, опять затеяли войну, — подмигнув, сказал проходивший мимо парень.
Понемногу из дворов выходят любопытствующие женщины, ребятишки.
Сара Длинная — высокая, кричит грубым голосом. Сара Короткая — небольшого роста, невзрачная на вид, беззубая, но ядовитая старуха с морщинистым, похожим на ключ, лицом.
— Хо! — подбоченившись, кричала Сара Короткая. — Знаю ваши, сдохнуть вам, все проделки. Слыхала, как вы ходили на свадьбу, у таких-то были, льстили там, подлизывались. Три дня пропадали без вести! А еще важничаете! Нет чтобы дома сидеть да богу молиться, бесстыжая! Прядку крути, вату чеши — мало ли дома дела? А вы то к ишану, то на свадьбу, то на поминки! Ведьма крикливая, пошли аллах смерти вам!..