Детство
Шрифт:
— …Ну как, проголодались, друзья? — внезапно прервав песню, спрашивает арбакеш.
— Проголодались, дядя, но мы потерпим, — разом отвечаем мы с Агзамом.
— Добро, говорит арбакеш. — Примечаю я, станция близко уже. Хорошего, с острой приправой, плова надо бы отведать нам, да денег нет, племяши, — со смехом продолжает он. — Ладно, попытаемся взять в долг. Добрый, жертвой стать за него, арбакешский плов соорудим. Я мастер по части плова. А вот дома, у детишек, жидкий рисовый суп, постная лапша, похлебка с машем и рисовой сечкой да надоедная, будь она неладна, болтушка из
Едем мы долго. Небо усыпали звезды. Арбакеш, чтоб подбодрить, обманывает нас: «Вот-вот, уже подъезжаем!», «Вот уже приехали!». Ночь прохладная. Мы поеживаемся от холода. Спать хочется, но на арбе мешки, ящики — где тут уснешь?
До остановки мы добираемся уже в полночь. Все кругом спит, только собаки лают, не умолкая.
В чайхане чуть мерцает огонек. Рядом с самоваром чайханщик сидит, клюет носом. Мы с Агзамом в полутьме опускаемся на солому. Задав корма коню, в чайхану входит арбакеш.
— Эй, друг, довольно спать! — кричит он. — Мы проголодались до смерти. Добывай мяса, сала, моркови, луку, я сам в минуту приготовлю плов. Не будем мучить вот этих цыплят, шевелись же, ну!
— Плов? Какой плов?! — все еще не открывая глаз, спросонья говорит чайханщик. Потом с трудом приподнимает веки. — Э, брат! Моркови нет, рису нет, есть немного мяса, да и оно чуть с душком. Ложитесь, настанет утро — плов не убежит от вас.
Арбакеш хмурится, но ничего не отвечает. Устало опускается рядом с нами на солому. Мы так настроились было на плов… Сидим, притихли.
Чайханщик поднимается, минуту недоуменно, будто впервые видит, таращит на нас глаза. Потом нехотя поворачивается, при тусклом свете чирака долго возится в темном углу. Наконец, приносит на грязном подносе полторы черствых лепешки с чайником перестоявшегося теплого чая и опять погружается в дрему.
Арбакеш берет лепешки, ворчит: «Они ж черствые!» Напрягаясь, разламывает их. Ничего не поделаешь, мы наскоро съедаем по куску лепешки и тут же на соломе укладываемся спать.
Два дня поглотав пыль в дороге, мы к вечеру добираемся, наконец, до Янги-базара. Останавливаемся то ли на площади, то ли на улице, широкой и пыльной, с одной стороны переходящей в степь, а с другой ограниченной рядом лавок — обыкновенных каркасных клетушек со стенами из глиняных колобков.
Неожиданно — я даже не заметил, откуда он появился, — к нам подбегает отец. Сняв меня с арбы, он целует меня в одну, потом в другую щеку, а я — крепко обнимаю его за шею.
Агзам убегает домой, к своему отцу.
— Пойдем и мы, сын, — говорит отец. — Ты ведь знаешь Хасана?
— Знаю, он как-то раз заходил к нам.
— Вот мы к нему и пойдем. Он хороший человек.
Мы долго шагаем темными виляющими улочками. Но вот отец толкает низенькую калитку, и мы входим в большой просторный двор.
На террасе, мерцая, горел чирак. Хасана дома не оказалось, нас встретил незнакомый мне человек, высокий и тонкий, как жердь.
— Добро пожаловать, гость! — улыбаясь, ответил он на мое приветствие.
Быстро разостлав на середине двора кошму, а поверх кошмы лоскутное одеяло, он усадил
— Для парнишки я сейчас принесу чашку горячей шурпы, он проделал немалый путь. Муки дороги — муки могилы, — и скрылся куда-то.
Небо над головой бескрайнее, звездное. Тишина. Слышен только стрекот кузнечиков да хруст клевера, поедаемого лошадьми где-то в глубине двора.
Возвратился хозяин. Он поставил передо мной чашку шурпы, положил две лепешки.
— Ну, племянник, кроши лепешки и налегай на шурпу. Больше угощать нечем. Жена, дети — в Ташкенте, а мы скитальцы.
— Завтра будет базар. Ешь шурпу и ложись, я разбужу тебя пораньше, хорошо? — говорит отец, глядя на меня с ласковой улыбкой.
— Базар посмотришь, кумысу попьешь, — говорит хозяин. — А верхом на лошади умеешь ездить, племянник? — спрашивает он, кидая под язык щепоть насвая.
— Немного умеет, а теперь вот в степи станет настоящим наездником, — отвечает за меня отец.
— Если конь хороший, ездить не трудно, — говорю я уверенно.
Я торопливо ем шурпу, забираюсь под одеяло и крепко засыпаю.
На базаре шум, гомон. В воздухе тучи пыли. С равнин и предгорий, из близких и дальних аулов сюда собрались казахи: кто верхом на лошади, кто на верблюде, кто на ишаке, а кто победнее и пешком. Всюду толпы мужчин, редко-редко увидишь женщину. Баи — продавцы баранов, чванливые и важные, объезжают базар верхом.
Я иду по базару. Вдруг из одной ближайшей лавки слышу голос Агзама. Бегу туда, приветствую отца Агзама, здороваюсь с ним за руку. Это полный, могучего склада человек с огромной чалмой на голове, с кустистыми бровями. Скрестив ноги, он важно восседал на толстой ватной подстилке, сложенной в несколько раз. В небольшой лавчонке от пола до потолка — куски ситца.
Я уговариваю Агзама:
— Идем, друг, побродим по базару, посмотрим.
— Да иди, иди, — кивает головой отец Агзама. — Торговать ты не умеешь, иди прогуляйся.
Агзам встает, чем-то недовольный. А выйдя из лавки, говорит понуро:
— Тугой старик! Готов убиться ради копейки.
— Правда? А совсем не похож на такого, — удивляюсь я.
Начав с одного конца базара, мы обходим подряд все лавки — парфюмерщиков, бакалейщиков, мануфактурщиков и прочих.
Кое-кто из лавочников интересуется:
— Не сын ли ты Таша-ака, свет?
Я краснею, стараюсь поскорее улизнуть, тащу Агзама за руку:
— Идем, идем живее!
Мы выходим к овечьему базару. Баранов тут уйма. И пыль здесь самая густая. Торговля идет живо. Богатые скотоводы сидят на корточках, вычерчивая прутиком какие-то узоры на земле. Покупатели — большей частью узбеки — придирчиво осматривают баранов, пробуют тяжесть курдюков, щупают бока. Вот один какой-то там берет руку хозяина: «Бараны неплохие. Давайте, старшой, соглашайтесь на цену, какую я назвал!»— и много раз встряхивает пухлую руку бая. Хозяин баранов равнодушно отвечает: «Ты меня не уговаривай, баранов смотри. Видишь, все откормленные. Слово наше едино». И снова усаживается на корточки, гордый и неприступный. Обе стороны торгуются упорно, спорят, горячатся.