Дева в саду
Шрифт:
– Что это? Самодеятельность?
– Отнюдь.
– Потуги на новый Ренессанс?
– Нет, просто пьеса. Историческая. Драма в стихах. О Елизавете. – Он слегка запнулся. – Я сперва хотел назвать ее, вслед за Рэли [31] , «Застигнутая временем врасплох». Помните портрет? Потом решил, что будет «Астрея» – так легче выговаривается. Я в смысле структуры многое подсмотрел у Фрэнсис Йейтс в ее статье о Деве Астрее.
Александр говорил и видел, что Билл все это считает претенциозной заумью.
31
Сэр
– Ну что ж. Сперва нужно, чтобы я ее прочел. Есть у вас распечатка?
Александр извлек на свет одну из размноженных Кроу копий. Он только сейчас с легкой оторопью осознал: Биллу и в голову не приходило, что он может написать хорошую пьесу. Билл говорил тоном учителя, поощряющего усердие, но не дающего надежды там, где ее быть не может.
– А мы будем участвовать? – спросила Фредерика. – Мы считаемся культурной жизнью края? Я лично собираюсь стать актрисой.
– Конечно, – ответил Александр. – Будут прослушивания, и много. Для всех желающих. И в школах тоже. Я хотел бы, если Маркус не против, рекомендовать его на одну роль. Мне нужно знать, что он… и вы… об этом думаете.
– Я считаю, что в «Гамлете» он выказал настоящий талант, – сказал Билл.
– Я тоже, – закивал Александр. – Я тоже. И у меня для него есть отличная роль.
– Эдуарда Четвертого, конечно, – встряла неугомонная Фредерика. – А что, он смог бы. Везет же некоторым!
– Спасибо, мне не хочется, – сказал Маркус.
– Думаю, даже при твоей нагрузке, ты смог бы… – начал Билл.
– Я не хочу.
– Объясни хотя бы почему.
– Я на сцене без очков упаду.
– Не упал же, когда играл Офелию.
– Я не умею играть. Я не буду, не хочу играть. Я не могу.
– Мы еще вернемся к этому разговору, – сказал Александр, разумея: без Билла.
– Нет, – отвечал Маркус твердо, но уже забирая голосом вверх.
Раздался звонок, Фредерика поскакала открывать. Вернувшись, объявила со зловещим торжеством:
– А к нам курат с визитом. Желает говорить со Стефани.
Этим нафталиновым оборотом ужалены были все – от Шарлотты Бронте до Элизабет Гаскелл. Кураты не наносили визитов Поттерам. Если уж на то пошло, визитов им не наносил никто.
– Ты его что, в прихожей оставила? – всполошилась Уинифред. – Немедленно веди сюда.
В дверях появился курат. Он был высокий, крупный, толстый, весь заросший черным пружинным волосом, с густыми бровями и тяжкой челюстью, со щеками, синими от энергически прущей щетины. Его черное священническое одеяние свободно лежало на мощных плечах, жесткий стоячий воротничок – «ошейник» – охватывал крупную мускулистую шею.
Неспокойным голосом Стефани представила его: Дэниел Ортон, курат мистера Элленби из блесфордской церкви Святого Варфоломея. Дэниел оглядел компанию, после чего округло и полнозвучно попросил разрешения присесть, – возможно, то была умиротворительная уловка ремесла. Говор у него был невытравимо йоркширский, но южный, рабочий, без напевных северных интонаций Уинифред.
– Если это пасторский визит, то сообщаю вам: вы ошиблись домом, –
Курат словно бы не услышал его и сказал просто, что пришел на минутку поговорить со Стефани… с мисс Поттер. Если можно. Он обещал той девочке, Джули, что проведает котят. Дэниел уселся на свободной половине Фредерикина дивана, словно инстинктом почувствовав, где стоит коробка. Заглянул внутрь.
– Пока держатся, но говорить рано, – сказала Стефани.
– Джули во всем винит себя. Хорошо бы вам удалось их выходить.
– Только, пожалуйста, ничего ей не обещайте. И пожалуйста, не надейтесь слишком уж на меня: котята недоношенные, без матери. По сути, ведь это безумная затея.
– Нет-нет, нужно только правду, всегда… Я пришел… я не успел тогда сказать – именно сам сказать вам… Вы ее так хорошо утешили. Я это хотел сказать.
В ровном, без подъемов и спадов, йоркширском голосе курьезно проступали медово-пасторские нотки. Тут снова резко и повелительно вмешался Билл:
– Спасибо, мы уже достаточно наслышаны о происшествии с кошкой.
Дэниел чуть повернул к нему большую темную голову, видимо оценивая помеху. Потом опять взглянул на Стефани:
– Я подумал, может быть, вы захотите немного помочь мне с моей работой. Вы вот давеча спросили, как я работаю. Приходится быть настойчивым, назойливым даже, иначе ничего не добьешься. Мне кажется, с одним делом вы могли бы меня выручить… У меня просто такое чувство, может быть, я не прав. Мне подумалось…
– Лучше не сейчас, – еле слышно произнесла Стефани, залившись краской, уперев взгляд в колени.
– Может быть, я не ко времени, помешал? Тогда прошу меня извинить.
Александр поглядел на часы, на Поттеров, на курата:
– У вас в церкви, мистер Ортон, есть несколько превосходных росписей. Я нигде в Англии ничего подобного не встречал. Адская пасть [32] в нефе особенно хороша, и такой чисто английский Страховидный червь! [33] Краски выцвели, а все равно – настоящее пылающее пекло. Просто прекрасно. Жаль, что в церковной брошюрке так мало сведений и такой нелепо-пышный язык. Ее, как я понимаю, написала жена прошлого викария?
32
Живописный мотив, сохранившийся со времен средневековых мистерий.
33
Отсылка к народной балладе «О Страховидном черве и Морской макрели».
– Не знаю. Я не читал брошюрку. И в прекрасном не особенно разбираюсь. Но раз вы говорите, значит так и есть.
– Повторюсь: вы пришли не по адресу и в этом доме никого не завербуете, – произнес Билл. – Ваша организация плодит ложь и ложные ценности. Лично я не подойду к ней на пушечный выстрел.
– Это я уже понял.
– Я принужден жить в обществе, чьи законы и моральные принципы построены на недоказуемом мифе и рацеях этого ханжи, этого изувера апостола Павла. Но мы молчим. Мы уважаем церковь. Мы не задаемся вопросом, какие истины нам откроются, если ее попросту взять и уничтожить.