Шрифт:
Посвящаю всем девочкам, девушкам и женщинам, которых любил, и которые любили меня.
Автор
Да, я распутник, и признаюсь в этом. Я постиг всё, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда…
Маркиз де Сад
Глава
20 октября 1989, Городок
Была пятница, двадцатое октября. Третьи сутки серое октябрьское небо рассеивало над Городком влажную пыль, укрывало мутной кисеёй улицы, дома, редкие автомобили, унылых прохожих, весь грустный мир, уподобленный небесной палитре. В такое время хорошо закутаться пледом у теплой батареи, смотреть из окна, а ещё лучше читать о далёких островах среди тёплых морей.
Тихая радость у батареи мне не светила. Пришлось надеть тёплый свитер, завернуться в армейский плащ и топать в школу, где вечером назначена дискотека для старшеклассников.
Пятничные танцульки, как их называл директор школы, были моей новацией, с восторгом принимались учениками и вознесли славу пионерского вожатого на недосягаемую для других педагогов высоту.
Не раз я жалел о своём начинании, но отменить дискотеки не мог, поскольку чувствовал, как детская любовь в один миг смениться недовольством, а ещё хуже – равнодушием, что скажется на пионерской работе и подготовке школьных мероприятий.
На дискотеке я был организатором и диск-жокеем, а ещё следил за дисциплиной – выгонял особо ретивых пацанят из укромных мест, где они уединялись с девчонками. По директорскому распоряжению, на танцы допускались лишь ученики старших классов, но при безучастности руководства и моём молчаливом согласии, пробирались восьмиклассники, и ещё младше – в толчее не уследишь.
Мне неизменно помогала Химичка – Мария Ивановна, которую после окончания дискотеки провожал домой, каждый раз набивался на чай, но она не приглашала.
В тот дождливый вечер народу собралось – не протолкнуться. Школьный вестибюль качался в полохливых мотыльках зеркального шара. Сладко плакал «Ласковый май». Особо по душе школярам приходились медленные танцы, во время которых юные создания, улизнув из-под родительской опеки, несмело обнимали друг дружку, постигая такие запретные и желанные взрослые отношения.
Дискотека шла своим чередом. Я включал музыку, коротко рассказывал о новинках советской и зарубежной эстрады, предварительно вычитав об этом в журналах. Химичка топталась поблизости, наблюдала за поведением школьников, но более ревниво отслеживала мои поглядывания на гибкие фигурки старшеклассниц.
В половине девятого, когда танцы закончилась, зал опустел, а я с парой добровольцев складывал дискотечные принадлежности, заметил возле выхода восьмиклассницу Аню – Сашкину сестру.
Сашка в школе был личностью известной – председатель совета пионерской дружины. Я
– Почему домой не идёшь? – спросил строго.
– Не с кем, – вздохнула Аня. – Сашка меня привёл, а потом с ребятами убежал. Обещал вернуться. И сапоги мои у него. У нас в переулке грязища – не пройти в туфлях. Я подожду. Сама по темноте идти боюсь.
Я чувствовал, как ей неловко. Знает, нельзя восьмиклассникам на дискотеки ходить.
– Сиди пока. Если не дождёшься – найду провожатых, – кивнул на двух старшеклассников, тащивших колонки в пионерскую комнату.
– Не захотят. Их девчонки ждут.
– Разберёмся. Ты пока сиди.
Через полчаса уборку закончили. Сашка не вернулся. Проводить Аню домой ребята отказались, смущённо намекая на неотложные дела.
Подумал я и решил провести девочку сам, а Марию Ивановну отправить с попутчиками.
Химичка насупилась, хотела идти со мной, но убедил, что глупо втроем тащиться по лужах: сначала в один конец – километра два, затем возвращаться домой – ещё четыре. К тому же дождь пустился, промокнет в дермантиновой курточке, а у меня плащ армейский. На том и сошлись.
Переться в такую погоду, да ещё на окраину, где жила Аня, мне не хотелось. Но как по-другому? Саму отпустить? А если случиться чего – проблем не оберешься. И так многие учителя дискотеки не одобряют, директора подначивают прекратить безобразие в школе.
Распрощались с Химичкой у школьных ворот. Мария Ивановна зыркнула недовольно, как показалось, ревниво. Было бы к кому? – к девчонке тринадцатилетней, которая по грудь мне недотягивает. В классе её Кнопкой кличут из-за маленького роста.
Пошли с Аней центральной улицей, затем разбитыми переулками, о которых я не догадывался, прожив двадцать лет в Городке. Шли молча, глядели под ноги.
Дождь расходился. Упругий ветер швырял в лицо колючую влагу. Включил электрофонарик, но жёлтое пятнышко и на метр не пробивало серую муть.
Аня шла впереди, я за ней. Мы брели как две одинокие сомнамбулы в промокшем мире, натыкались на колдобины и лужи, безуспешно обходили, попадая в ещё большие. Плащ мой намок, рюкзак набух. Я осторожно переставлял ноги, боялся оступиться на скользких кочках. Анин силуэт серым призраком мелькал на расстоянии вытянутой руки, мокро поскрипывал болоньей.
– Ой, мамочки!.. – призрак взвизгнул, провалился в темноту.
Кинулся поддержать – не успел. Чуть сам не грохнулся.
– Что случилось?!
– Упала…
Приблизил фонарик: девочка лежала в луже, загребала руками, пробуя подняться.
Наклонился, подхватил перепачканный холодной жижей комок.
– Ногу подвернула?
– Не-а… – отчаянно ответила Аня, замотала головой, попыталась соскочить.
– Сиди! – притиснул сильнее. – Нужно на сухое выбраться. Обними меня за шею – не удержу.