Девичье поле
Шрифт:
В рецензии говорилось:
«„Закат“ г-жи Ната-Тана наводит на мысль о вечном покое, в который должен погрузиться со временем весь наш мир. Тут все застыло, все безжизненно. Этот дом, окружённый старыми соснами и потонувший в снегах, не заставляет ли он вас вспомнить о том общем всему человечеству доме, который мы зовём нашей цивилизацией, нашей культурой? Не ждёт ли и её в дали веков такой же закат, за которым наступит ночь, вечная ночь. Посмотрите, как прекрасны
На эти же мысли наводит нас и картина г-на Делоне — его „Excelsior!“
Стремясь вечно вперёд, все выше и выше, стараясь превзойти своих предшественников, превзойти самих себя, semper excelsior, все человечество, как каждый отдельный человек, достигнет наконец неба там, где кончается жизнь человека, где царит вечный покой и ледяной холод!.. Но если холодная область вечного покоя так прекрасна, какой рисует нам её в своей картине альпийских снегов г. Делоне, человечество пойдёт к ней безостановочно, как шёл с своим знаменем „Excelsior!“ безумец английского поэта».
Пред Линой вдруг мелькнуло лицо Делоне, каким оно запечатлелось давеча в её памяти. И ей представилось, как должна быть прекрасна его картина, если в ней отразилась та красота души, которую она почувствовала во взгляде его глубоких, гордых глаз, — души, которая ей стала давно близкой, родной по письмам Наташи, по тому, наконец, что Наташа полюбила его и отдала ему свою душу.
Лине вспоминается из письма Наташи, как они с Делоне решили до открытия выставки оформить брачным контрактом свои любовные отношения. Делоне сказал ей: «Мы не можем делать разграничения, кому из нас двоих в отдельности будет принадлежать успех наших картин. Я твой учитель, ты моя вдохновительница, мой критик и судья. Я — тело, ты — душа. Мы таковы друг перед другом в нашем сознании, и мы должны быть такими и в глазах всех».
Нравится Лине и их решение объявить о своём браке только после выставки, нравится ей и тот псевдоним, под которым выступила Наташа. Она не хотела поставить на своей картине имя «г-жи Делоне», не хотела связать с этой картиной навсегда и свою девичью фамилию, под которой её знали художники и журналисты, хотела просто выступить инкогнито. Когда они были с Анри наедине, он, по её желанию, звал её по-русски «Ната». Но иногда путал и называл
— Ната-Тана, твоё имя лучше всякого другого псевдонима: оно звучит внушительно, как Альма Тадема. Ты будешь прославлена, как он.
Лине кажется, что это, действительно, звучит так. И она радуется за Наташу, верит в её будущую славу, и, сейчас вот, при мысли о Наташе и её муже, её опять охватывает вдруг прилив безотчётной большой-большой радости.
«Что же это? Уж не влюбилась ли я в Делоне?» — шутя думает она. Право, точно вот с ней самой случилось что-то такое, что заставляет сердце биться от внезапного приятного волнения. Ну, пишет Наташа, что приедет на её свадьбу с Соковниным, пишет с такой уверенностью, — но что же из этого? Разве её письмо подвинуло этот вопрос хоть на шаг?
«Может быть, Наташа и Соковнину написала?.. Вот вздор какой приходит ей в голову!..»
И Лина, немного рассердившись на самое себя, чуть-чуть нахмурила брови.
А радость опять берет своё: Лина снова улыбается, сама не зная чему. В сердце — весна поёт свою весеннюю песню. Это песня без слов. Влюблённые сердца понимают её по-своему, разбитые — по-своему. Надо только уметь в неё вслушаться — она скажет сердцу то, что ему надо знать, чтоб быть счастливым.
И, если бы Лина вслушалась, она узнала бы, что да, она «влюблена» в Делоне, влюблена потому, что теперь Николаю Николаевичу уже никогда не придёт в голову даже и надеяться на отклик у Наташи.
«Милый, дорогой Николай Николаевич, — пело без слов её сердце, — этого соперничества вам не выдержать! Я люблю вас и не посмею мечтать о Делоне, вы не посмеете теперь мечтать о Наташе. Полюбите же меня всей душой, нам не придётся ревновать друг друга».
«Милая, дорогая моя Наташа, — пело сердце Лины вторую строфу своей весенней песни, — когда-то маленькая, меньшая сестрёнка моя, теперь недосягаемая для меня, большая-большая Ната-Тана! Если тебе действительно придётся приехать ко мне на свадьбу, я никогда не приревную тебя даже в тайных помыслах моих. Я не посмею и завидовать тебе, я только благоговейно принесу тебе обет быть культурной почвой, готовой питать корни твоего таланта».
XXIII
За неделю до Петрова дня Лина телеграфировала Наташе и её мужу в Интерлакен: «Мы венчаемся с Николаем Николаевичем первого июля. Приезжайте».
«Девичье поле» делалось «вдовьим домом». В Париже и в Бобылихе нарождались две новых семьи.