Девки
Шрифт:
Только после этого Канашев открыл оконце и спросил шепотом:
— Кого бог послал?
Ответили с воли тоже шепотом:
— Прохожий. Пусти ночевать.
— Отколе бредешь?
— Издалече... Там, где был, ноги не оставил.
— Дело. Входи, коли так. — И прибавил тихо. — Заждались мы вас, ваше благородие.
Закрыл ставнем окошко наглухо и вздул огня. Впустил прохожего, грязного, в лохмотьях, с котомкой на спине, с корзиной на руке. Форменный нищий.
Прохожий стряхнул с себя лохмотья, снял фальшивую бороду.
— Целую неделю плутаю по вашим дремучим лесам. Продрог, промок, изголодался как пес.
Канашев суетился около него, подавая теплое белье и одежду.
—
— Секира у древа корня лежит, — сказал прохожий, не переставая жадно жевать. — Подымать надо секиру и дерево рубить с корня.
— Что ж, ваше благородие, мы готовы.
Из-за перегородки вышла пожилая женщина в черном полукафтанье и темном платке вроспуск. Это была бывшая настоятельница женского монастыря, теперь похеренного. Но всех черниц настоятельница сохранила, теперь они кустари, вяжут варежки и носки артельно. Артель зарегистрирована в губсовнархозе.
Досифея подошла к пришельцу, со скорбью и умилением поглядела на него и зарыдала:
— Ваше благородие, хоть на личико-то благородное, графское глянуть. Кругом все рожи, рожи. Хамово племя. Я вас помню совсем маленьким. Вы к нам с мамашей в монастырь приезжали. На козлах с кучером сидели, как ангелочек, в бархатных штанишках: «Мамуля, мамуля» — и лепетали по иностранному. И вот какая страшная участь: и вам страдать пришлось за правду. Как мир запутан. Боже, как запутан.
Она наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Он отдернул руку, она поцеловала рукав.
Из-за перегородки вышел бывший управляющий имением графа Орлова Карл Карлович. Он числился теперь заведующим музея-уникума — усадьбы XVIII века. Комиссар по охране памятников искусств несколько лет назад привез Карла Карловича с собой и поставил его на эту должность.
Карл Карлович был мужчина лет шестидесяти. Он с достоинством подал руку пришельцу и молча сел.
Потом вышел из-за перегородки Вавила Пудов.
— Ах, ваше благородие, — захныкал он. — Когда все это кончится. Думали двух недель не продержатся ироды. Уж чужестранцам и то все это не по нраву. А нам-то каково? Каждый вечер у меня под окнами голосят: «Отречемся от старого мира...»
Пришелец поморщился и спросил:
— Все в сборе?
— Здесь только одни верные люди, ваше благородие, — ответил Канашев. — Остальных особлюсь пока. Нынче все исхитрились, стали продажны, держать надо ухо востро. Родному сыну не доверяю. Вот вас собрал, а сына в мельницу отослал, а бабу свою на село. Все в сборе, ваше благородие, все...
— Никого из местного Совета, из комсомола, из земорганов не зачалили? [166] ..
— Друзья у нас везде есть, ваше благородие. Но чтобы так вот, как с вами, собраться в единый круг, — этого избегаю.
— Плохо. Надо не опасаться их, — сказал он, обращаясь к Вавиле, — а с ними дружбу вести, приучать их. Не опасен для большевиков так явный враг, как тайный. Надо вам самим в Советы избираться.
— Противно ведь, ваше благородие, — заметил Пудов. — Мы народ воспитанный.
166
Зачалить — привязать судно к причалу.
— Белоручки! Если боишься замочиться, то и броду не найдешь. Выбирай любое.
Воцарилась тишина. Вавила Пудов вздыхал. Очарованная Досифея пожирала пришельца глазами.
— Я хорошо знаком со всем Поволжьем, — сказал пришелец. — И если уж в ваших местах достопочтенные люди брезгуют в
— А что вышло? — заметил Пудов. — Пришли сельсоветчики, переписали имущество, да и наложили на них еще больше того. Ох, как вспомнишь продотряды да комбеды, так мороз по коже. Опять, ваше благородие, все к этому идет. Ввели прогрессивно-подоходное обложение.
— От такого обложения только дурак не сможет увернуться, — сказал Канашев.
— Верно! — подтвердил пришелец. — Не суметь подпоить членов налоговой комиссии или, скажем, не суметь припрятать добро — это верх глупости. Вот вы, Егор Лукич, все вовремя учли и ловко отвели удар от себя. Вы здорово обошли их. Мукомольное товарищество — это блестящая идея. Мы ваш пример по всему Поволжью внедряем. А почему не назвали товарищество имени такого-то, ну какого-нибудь губернского начальника, это очень модно.
— Модно, да канительно, — сказал Канашев, — сегодня он начальник, завтра нет. Мы и так обойдемся с вывеской «Победа социализма». У нас на селе, ваше благородие, ни одного обложения. Научились каждое хозяйство подвести под уровень середняка.
— Ну, а как вы это, Егор Лукич, устраивались до товарищества?
— Да как? Очень просто. Как все. Расскажи, Вавила, его благородию, как ты увертываешься от индивидуального обложения. Меня это совсем не касается, я — давний член сельскохозяйственной кооперации.
— Этому, ваше благородие, мы все сейчас так научились — профессора. Ведь в налоговой комиссии у нас дураки да бахвалы сидят: «Мы кулаков знаем, мы с ними расправимся». Кабы умные были, беда бы наша. А им пол-литры сунешь, они и ручные. Проверить сами хозяйство ни за что не пойдут. Налоговая комиссия накладывает налог на такой доход с имущества, который укажут в сельсовете. А что в сельсовете нашем добрые люди сидят, им тоже пить-есть хочется. Они укажут, как тебе удобнее; не подмажешь — не поедешь — новая политика. Налоговая комиссия — она в волости, неохотно на места выезжает, да и что она сделает? В волости двадцать сел, восемьдесят деревень, если проверять им каждый двор, так они не только к сроку, а за год не управятся. Притом же ведь кулак, середняк, бедняк — это только форменные слова, понятные для городского. А тут на месте попробуй разберись. В каждой волости да в каждом селе свои об этом понятия. Скажем, у нас он середняк: коровенка у него, лошаденка, а в Звереве такой в бедняках ходит. Поэтому всегда из одной графы в другую проскочить можно. Уговоришь секретаря сельсовета, и он тебя запишет, каким хочешь. Пока не жалуемся на сельсовет. Председатели меняются, но отношение все так же к нам хорошее. Разбираются, понимают, сочувствуют. По нашим местам такие числятся градации (кулаков у нас, конечно, нету): зажиточные — они должны иметь доходу тысячу рублей; восемьсот — середняк, четыреста — слабое хозяйство, двести — бедняк. Дальше идет категория шантрапы... Слабые хозяйства платят чепуху: пять шесть рублей в год, бедняки ничего не платят. Я числюсь в зажиточных — плачу сорок рублей. А если правду говорить, ваше благородие, то тысячу рублей дохода я получаю только от пасеки. Машина числится за соседом. Доход от лошадей вовсе в графу не попадает, от фруктового сада — тоже. Овец, кур, свиней не указал. Да мало ли чего другого. Если бы по правилам налоги платить, так вместо сорока-то рублей, с меня пришлось бы тысячи...