Девки

Кочин Николай Иванович

— Ты эти штуки оставь, родитель, — сказала молодка, причесываясь перед зеркалом, — мы — атеисты.

Василий такого слова не знал, но ноги его задрожали в коленях, и он выронил икону. Глаза его запылали огнем. Он был опять так же страшен, как и в тот раз, когда впервые проклинал сына.

— Не венчаны? — в тревоге воскликнул он.

— Ну, раз атеисты, то ясно — не венчаны, — ответила за Семена жена. — Венчал нас в степи ветер, волки нам песни пели...

— Вон из дому! — завизжал старик. — Чтобы сейчас же ноги

твоей здесь не было. Чтобы духом твоим не пахло... Хозяин в доме пока я. Семьдесят лет на свете живу, и никогда в стеках моего дома не было богомерзких блудниц.

Жена Семена даже не шевельнулась.

Старик метнулся к стене, снял кнут и резко, звонко хлестнул ее несколько раз по гибкой и точеной спине.

Сын военным шагом подошел к отцу, спокойно, но уверенно взял из рук отца кнут и прижал плечом к стене. Василий только крякнул.

— Ты его, Сеня, попугай немного, — сказала жена, — а терзать не следует! Старик погорячился по несознательности. Его перевоспитывать надо.

— Ну, отец, — произнес Семен, — бил ты жену свою, бил дочь, бил сына, меня значит. Теперь хватит. Шабаш! Пришла пора отвыкать...

— Не отвыкну, — прохрипел отец. — Я властью облечен...

Семен потряс его, как трясут яблоню, когда хотят стрясти плоды, и отошел.

— Я тебя, Семка, проклял, — прохрипел старик, — и опять прокляну.

— Это как тебе угодно, батя, — спокойно сказал сын. — Одно прошу — не зарывайся... Женщин уважать надо...

— Бери свою женщину, уходи с глаз долой и там уважай ее во всю силу... Я наследства тебя, Семка, лишаю. Уходите! Ты на отца руку поднять решился... С покон веку отец и доме — первая сила и власть.

— Не пойдем из дому, батя. Напрасны твои старанья.

— Не хочу с тобой под одной крышей жить, богоотступник...

— Советский суд нас рассудит. Давай, отец, делиться. Твой хлеб не буду есть, твою землю не буду топтать.

— Ничего не дам! Всего лишаю! — взвизгнул старик.

— Закона нет теперь, батя, чтобы детей обездоливать. Порядки не те. При царе Николае или при трепаче Керенском, или там при адмирале Колчаке — смог бы это сделать. При Советах — кишка тонка, не выйдет, батя. Закон на точке справедливости стоит. Разделимся имуществом подобру-поздорову — и делу конец.

Мать плакала, утирая глаза концом косынки:

— Родная кровь... Вся я с горя в щепку иссохла. Отец с сыном не уживаются... Срам! Стыд!.. Куда я глаза дену от добрых людей...

Старик сел на лавку, свесил вдоль колен руки, как плети. Слезы катились по его лицу и застревали в морщинах. Наступило томительное молчание.

— Чего ты умеешь, девка? — спросил наконец старик. — Ремесло какое знаешь или в крестьянском деле срушна?

— Я, батя, стрелять умею. Воевала с белыми...

Старик опустил голову ниже. Слезы закапали на пол.

— Стреляла, значит. В кого же ты стреляла, красавица?

— В классовых

врагов. В степях много их накопилось. Сразу не выведешь... Бывало, едешь, едешь, конца-краю нет, и везде басмачи.

Оба старика спросили враз:

— На коне ездишь?

— Конечно. В степях иначе нельзя. Юрта от юрты сто верст.

— Верхом?

— В седле.

— Мать ты моя родная! — старуха заголосила навзрыд. — Не надо нам тебя. Обойди весь вольный свет, а таких девок не найдешь...

— Да сколько угодно, матка. У нас в степях все девки на конях ездят. И даже в полку одна дивизией командовала.

— Мужиками? Баба?

— Красноармейцами командовала.

Старики окончательно притихли, подавленные раздумьем.

— О чем же ты думала, едучи сюда? Ведь здесь стрелять некого, — сказал старик.

— Ой, батя, отстреляли, так другой работы — океан. А темнота у вас какая кругом... Вон глядят на меня, как на медведя... Кулачье, видать, оперилось. Ну, мы ему укажем место. Тут у вас, батя, политической работы на целую дивизию хватит.

— А ты здесь и политикой заниматься хочешь?

— Конечно.

— Не надо, не надо нам такую! — завопил старик. — Уезжайте, отколь приехали. С нас и одного горя хватит...

Опять воцарилось молчание. Вот в это время и вошел Федор в избу. Он поздоровался со всеми весело, познакомился с женой Семена. Та в первый раз произнесла свое имя: Шарипа. При этом имени старики тяжко вздохнули.

— Киргизка? — спросил Федор.

— Казашка. Отец шахтером был в Караганде.

— Боевая подруга, — пояснил Семен. — Вместе басмачей усмиряли. Басмачи ее родных растерзали в сопках. А я ее в степи нашел, в кибитке, связанной. Освободил ее, зачислил в дивизию. А потом уж и не расставались.

Старики с затаенным испугом слушали их.

Федор указал на окна, облепленные людьми:

— Спектакль?

— Как видишь. Сноху не хотят. Приданое скудно: походная сумка и шинель. В нашей деревне с таким приданым не найдешь жениха.

Шарипа засмеялась и стала охорашивать гимнастерку.

— И другие есть причины к раздору. Во-первых, она басурманка, во-вторых, ездит верхом на лошади, в-третьих, умеет стрелять. А если бы еще узнали, что она комсомолка, тогда уж стали бы святить то место на лавке, где она сидела...

— Обживетесь, — сказал Федор, обращаясь к ней. — Здесь у нас — поволжская Русь. Кругом сектанты — чего только нет. Кулацкие мятежи, когда подошел Колчак к Казани, как раз по этим местам прошли. Уйма активистов было потоплено в здешних реках — в Ветлуге, в Керженце, в Пьяне, в Озерке. Места наши суровые...

— Подходящие люди есть на селе? — спросил Семен.

— Мало. Много ушло на завод, в Сормово. Много на Волгу. Теперь уж матросы, грузчики, водоливы... Но в общем — засучивай рукава, работы хватит. В наших лесах много нечисти водится.