Девочка и рябина
Шрифт:
— А ты не спи днем, вот и не будут сниться кошмары! — засмеялась она.
— После такого сна я должен, я обязательно должен был увидеть тебя!
— Ну, вот и увидел! И ничего особенного! Обычная! Два уха! — она потеребила свои уши. — Один нос! — Она прижала его, сделала курносым и рассмеялась.
— Я хочу сказать тебе… Я должен сказать тебе… — Алеша перевел дыхание, вытер лоб. — Я решил…
А в это время Воевода кричал в отчаянии:
— Ах ты, господи, боже мой! Андрей, посмотри
Из люка доносилось ворчание. Там, под сценой, стоял Пешеходов и, глядя вверх, показывал фигу, бубнил, чтобы не услышал режиссер:
— На вот, выкуси! Нужен мне ваш театр, как собаке пятая нога! Не нравлюсь — увольте. Меня хоть сейчас схватят на мылзавод или пивзавод!
Помощник Ванька Брызгин хихикал.
— Мне приснилась та ночь в грузовике, когда ты спала! — зашептал Алеша. — Все не хорошо… Запутано… Нужно же все как-то…
Юлинька стала серьезной, притихла.
— Мне кажется, что ты относишься ко мне по-другому… Какая-то чужая стала, а ведь я…
Забыв, что во рту его дымится папироска, вытащил вторую, поднес к губам и тут же сунул обратно в портсигар.
— Ты любишь меня? — спросила Юлинька, глядя на сцену.
— Люблю!
— Ты уверен?
— О чем ты говоришь, Юлинька? Как ты можешь задавать такой вопрос?
Алеша тоже смотрел на сцену.
Машинист и рабочие походили на гимнастов цирка. Они бросались по лестницам вверх, повисали на веревках, бегали бесшумно из конца в конец, крепили, привязывали, заколачивали. Они рушили глухой лес и воздвигали поле с хатой; словно волшебники, взмахом руки хату и поле превращали в озеро со скалами на берегу.
— Что ты хочешь? — спросила Юлинька.
— Всю жизнь быть с тобой. Только с тобой. — Алеша не отводил глаз от сцены. Там возник багряный осенний лес.
— А ты не забыл, что у меня двое детей?
— Ну и что же?
— А если еще будет двое наших?
— Какое это счастье!
— Семья в шесть человек, а тебе всего двадцать восемь., И я подурнею, руки заскорузлые. Ты представь все это. Представь, представь!
— И представлять не хочу. Это счастье!
Северов почувствовал на себе пристальный взгляд, повернулся.
Юлинька отвела хмурые, строгие глаза, посмотрела на сцену, где рабочие переговаривались скупо и отрывисто. Они тоже как будто показывали занимательный спектакль, в котором главное — быстрота и ловкость.
Алеша замер, боялся дохнуть.
Юлинька молчала. Долго молчала…
И Северов увидел, что ее напряженные руки растерянно терзают носовой платок. Она была в смятении.
Все замерло у него
— Я не знаю, как и сказать… — Юлинька умоляюще посмотрела в глаза. — Уж лучше бы таких разговоров и не было в жизни… — Она задохнулась, потерла лоб, ища, должно быть, слова, которые бы меньше причинили боли. — Ну, что тебе говорить? Сам уж, наверное, понял. Все, Алеша… Ничего не нужно. Забудь, что было у нас. Забудь и меня. Ну, право же, я в этом не виновата. Сердцу не прикажешь…
Она замолчала, не зная, что еще сказать, и он тоже молчал, не зная, что ему говорить. Почему-то упорно смотрел и смотрел на сцену.
А там уже была весна. Калина покрылась белыми цветами из материи. И Сенечка расстилал мешковину, обшитую зеленой травой из крашеного мочала.
Как мне теперь жить?
…Играли «Платона Кречета». Никто не видел, как Северов пришел за кулисы. Когда же он заговорил на сцене, Воевода насторожился. Северов запинался, путался.
Вася Долгополов удивленно глянул на него, Северов шатнулся и чуть не упал. Его поддержала Юлинька. Глаза ее были растерянные. Она забыла текст.
Долгополов, судорожно листая пьесу, затрепыхался, точно курица под топором. Наконец нашел нужное место, начал шептать.
Сенечка метался за декорациями.
— Больной? — встревожился Воевода.
— Пьяный, — шепнул Долгополов, продолжая напряженно суфлировать.
Воевода разглядел криво надетый парик, пятнами загримированное лицо, костюм с белыми локтями от извести. Но самое страшное — он услышал нарастающий в зале ропот, смешки, шум.
На лбу Воеводы выступили капельки. Он выскочил в коридор, поймал Сенечку.
— Ты куда глядел? Что вы делаете с театром?!
— Василий Николаевич, я не заметил… Я занят был…
Воевода снова бросился на сцену.
Хватаясь за голову, выскочила из зала Варя.
Со сцены шла испуганная Юлинька, бормоча:
— Боже мой, боже мой!
— Черт паршивый, и когда он налакался? — сказал Касаткин Сенечке.
— Вот он, умник-то, — с затаенной радостью встрепенулась Полыхалова.
Появился Северов, засмеялся, шатнулся. Касаткин поддержал, ткнул кулаком в бок и свирепо зашептал ему в ухо:
— Ты пьян, собака!
— «И горжусь этим!» — ответил Северов из пьесы. — «Артист горд, его место в буфете!»
Дальский засмеялся:
— Артист всегда должен быть чисто выбритым и немного пьяным. Немного! А ты, брат, переборщил!
Северов ушел в гримуборную. Следом примчался Сеня, мрачно буркнул:
— Иди спать.
— А кто же будет доигрывать? — изумился Алеша.