Девочка Лида
Шрифт:
– Послушайте!
– неожиданно чуть слышным шепотом обратилась к Нине Саша.
– Послушайте... Сфинкс, если бы вы захотели мне немного помочь...
Нина подняла голову и взглянула на Сашу так, точно ее только что разбудили от долгого крепкого сна.
– Что?
– Помогите, умоляю, написать сочинение, Сфинкс!
– Помочь нельзя... Дайте я напишу за вас, а вы перепишете...
– Как, все сочинение?
– Так ведь иного выхода нет!
– Ах, спасибо вам, голубушка! Никогда не забуду!
Сфинкс откладывает свой наполовину исписанный
Саша Роговцева тревожно следит за тонкой холеной рукой своей соседки с отшлифованными, как зеркало, ногтями. Рука Сфинкса летает как птица. Полстраницы готово... Три четверти... Вся. Теперь только перевернуть и на другой стороне дописать немного. Роговцева считается слабой ученицей, она на дурном счету. Ее классная работа не должна быть слишком длинной, а то не поверят, что она, Саша, писала ее сама. И выражения должны быть самые незамысловатые, простые. Ну вот и готово! Готово как раз в ту самую минуту, когда учитель, господин Шталь, начинает беспокоиться на кафедре, находя подозрительным бесцельное верчение пера в пальцах Роговцевой.
– Вот! Переписывайте, скорее!
И Нина незаметно подсовывает соседке листок. Саша, красная как рак, рассыпается в благодарностях:
– Уж и не знаю, чем отплатить вам, Сфинкс!
– Не требую награды!
– шутливо отвечает словами из шиллеровской "Перчатки" девочка, и ее загадочные глаза египтянки смеются.
Роговцева с лихорадочной поспешностью принимается за переписку.
До звонка, возвещающего окончание урока, остается двадцать минут, если верить никелевым часикам, пришпиленным на фартук. Слава Богу, надзирательница вышла из класса. А сам Шталь занялся проверкой уже поданных двумя лучшими ученицами готовых работ. Только бы успеть! Только бы докончить!
Сфинкс тоже торопится. Но без малейшего признака волнения и суеты. Начало ее работы вышло весьма и весьма недурно, а что не придется довести до конца... Что делать!..
Звонок. Сфинкс медленно дописывает последнюю фразу о гении Шиллера, о бессмертных трудах этого великого человека. Господин Шталь ходит по классу и отбирает листки.
У красной как пион Саши поставлена последняя точка. Она без помехи успела переписать все до конца.
– Благодарю вас, - сияя, обращается она к соседке, - вы спасли меня, Сфинкс!
Та смотрит на нее глубоким серьезным взором.
– Как жаль, - говорит она, отчеканивая каждое слово, - как жаль, что причина вашего спасения - ложь и обман.
– Что?
– Ну да, ведь мы преспокойно обманули господина Шталя... А разве это красиво?
Лицо Саши вспыхивает горячим румянцем.
– Ах, Боже мой!
– окончательно теряясь, лепечет она...
– Но ведь... но ведь все же так делают, кто не может, кто...
– И, совсем уже смущенная и потерянная, она смолкает, потупив взор.
– Хотите, я буду заниматься с вами немецким? Тогда вам не придется пользоваться подобного рода услугами, - неожиданно предлагает Сфинкс.
Саша смутилась от неожиданности. Хотела отказаться, но подумала и тихонько
– В таком случае приходите завтра ко мне от пяти до шести, я свободна. Мой адрес: Морская, восемь. Квартира князя N. И мы вместе приготовим следующий немецкий урок.
III
Теперь уже завидовали не Сфинксу. Теперь предметом зависти была Саша Роговцева. Еще бы! Сама Махрова пригласила ее к себе! Сама неподражаемая Нина Махрова, которая приезжает всегда на уроки в собственном экипаже с англичанкой и одевается с таким изяществом и элегантной простотой. Сам загадочный Сфинкс!
На Сашу Роговцеву стали смотреть с невольным почтением, хотя она была худшею в классе ученицей и не вылезала из двоек и единиц.
Саша Роговцева проникнет в роскошный дом, где живет Нина, приподнимет, как говорится, завесу личной жизни таинственного, загадочного Сфинкса. Счастливица! Счастливица! Как можно было не завидовать ей?
Сама Саша ходила с сияющим лицом, как именинница, и, отводя в переменки ту или иную из подруг, подолгу шушукалась с ними о предстоящем визите к Махровой.
– Наверное, князь ей дядя или дед, - импровизировала Саша, - и обожает "нашу". А "наша" как сыр в масле катается у него. Уж если лошади у нее такие и экипаж, так уж и комнаты, верно, - мое почтение! И лакеи в штиблетах и в красных кафтанах, и целая половина княжеского дома, по всей вероятности, отведена для нее. Наверное, обеды из десяти блюд кушает, а спит под атласным одеялом!
– Ну конечно, - поддакивала слушательница, - и ты, Саша, - счастливица, увидишь все это!
– Увижу, да! Потом приду и все вам расскажу - ничего не забуду, - великодушно обещала Роговцева, чтобы хоть немного утешить подружек.
На следующий же день Саша, вернувшись из гимназии домой, тщательно вымылась, вычистила зубы, аккуратно заплела свои густые волосы в две тугие, аккуратные косички и уже готовилась попросить у матери ради такого торжественного случая свое лучшее, сшитое ей к причастию прошлой весной голубое кашемировое платье. Но мать Саши, болезненная женщина, измученная хлопотами, работою и заботами о своей многочисленной семье, раздраженно прикрикнула на дочь:
– Да что ты, ума рехнулась, что ли! Дам я тебе лучшее платье по гостям трепать! Что к причастию - то нынче не наденешь! Неужели опять новое шить?
– Да ведь куда я иду, мама, поймите, - ухватилась за последнее средство Саша, - ведь в княжеский, дом, к самой Нине Махровой иду!
– Да хоть к самому министру, матушка! Не будет тебе платья, и баста!
– окончательно вышла из себя Сашина мать.
– Скажите на милость! Отец в поте лица слесарничает, чтобы ребятам дать образование маломальское, а эта... под потолок выросла, а ума не нажила. Дай ей, видите ли, лучшее платье, по улицам трепать в будни. Очень хорошая дочка! Заботливая, нечего сказать! Не ожидала я от тебя этого, Саша!
– И на глазах уставшей за день женщины заблестели слезинки.