Девочка Лида
Шрифт:
Вечером снова приехал доктор, так как ему хорошо платили за визиты в дом графини. Он опять смерил девочке температуру. Жар не уменьшался, но в горле ничего не оказалось подозрительного. Доктор советовал делать ванны или обертывание в мокрые простыни. Но исполнить все эти советы было крайне трудно.
Крики и стоны Люлю приводили Люшу в исступление; она плакала и Христом Богом умоляла, чтобы девочку оставили в покое.
– Пусть будет что будет, - говорила она.
– Не троньте ее. Она лежит покойно. Пусть будет что Богу угодно.
При таком решении сестры Лев просто выходил из себя.
– Ты не понимаешь,
– Этак всю медицину пришлось бы выбросить за окно... Этак поступают неучи, невежды, мужики, ничего не понимающие в науке и ничего не знающие!
– Лева!
– возражала Люша сквозь слезы.
– Пусть они ничего не знают, но они чувствуют много! Они живут сердцем...
– Оставь ее, - говорил Созонт, - ты видишь, в каком она состоянии... На нее тоже теперь нужно действовать сердцем, а не убеждением.
И Лев пожимал плечами.
"Все тут просто полоумные!
– думал он.
– С ними сам оглупеешь или сойдешь с ума". И он уходил к себе наверх.
X
Прошло два дня и две ночи, две бессонные ночи. Люлю отпустила Люшу - отцепилась от нее. Доктор посоветовал прикладывать ей на голову гуттаперчевый мешок с рубленым льдом. И это был единственный совет, который можно было исполнить.
Тотчас же купили мешок, нарубили льду, и Люша сама положила этот холодный компресс на голову Люлю. Компресс постоянно меняли, но жар больной нимало не уменьшался. Она постоянно просила пить, металась и хваталась за голову.
На третий день Люша, которая спала или, правильнее говоря, лежала в той же комнате на кушетке, рано поутру на цыпочках подошла к кровати Люлю и молча наклонилась над ней.
Люлю смотрела во все глаза, при слабом свете ночника они блестели лихорадочным блеском и казались еще больше, чем обычно.
Дыхание ее было тяжело и неровно; но страдания не было на лице Люлю, оно как-то странно преобразилось. Это было лицо не маленькой девочки, а взрослой девушки - страшно худое, осунувшееся. Истрескавшиеся губы она постоянно облизывала.
Люлю протянула дрожащую руку. Люша взяла эту сухую, горячую ручку и почувствовала, что девочка слабо потянула ее к себе. Люша нагнулась. Она хотела поцеловать ее, и вдруг Люлю тихо, но ясно проговорила: "Люблю". Она проговорила это неотчетливо, чуть слышно, так что Люша переспросила ее, и она повторила тверже: "Люблю" - и затем прибавила: "Люш-ш-ш" - и остановилась.
– Ты любишь меня?!
– вскричала Люша.
– Милая, милая, дорогая!.. Ты можешь говорить! Ты слышишь меня?!
И Люлю тихо-тихо, едва заметно кивнула головой и мигнула своими большими ясными глазами.
Люша, не помня себя от радости, вскочила и с криком "мама! мама!" бросилась к графине.
– Мама, проснись, вставай! Она меня слышит!.. Она говорит...
– И Люша заплакала...
Графиня поднялась и как была в одной рубашке вошла к Люше в комнату. Она тихо приблизилась к кровати, на которой лежала Люлю, и девочка, глядя на нее ясными глазами, явственно сказала:
– Люблю!..
Графиня перекрестилась:
– Чудо какое, Господи!!! Глухонемая заговорила!
Эта новость стала известна всему дому. Все поднялись, наскоро оделись и собрались у кровати Люши. Пришли и Лев и Созонт, и камеристка и бонна; привели
И когда все достаточно надивились и наохались, когда все начали понемногу расходиться, тогда только и графиня и Люша спохватились, что вся эта история может утомить больную.
Лев был последним, кому она подала руку, и теперь лежала, тяжело дыша, как бы в забытьи; только глаза ее были широко открыты и неподвижно устремлены к потолку.
Люша, сидевшая подле на табуретке, наклонилась и спросила:
– Люлю! Ты слышишь меня?
Но Люлю ничего не ответила. Только дыхание ее становилось трудным и хриплым, и все лицо приняло какое-то выражение недоумения и восторга - она чему-то будто дивилась.
Графиня торопливо встала со стула и молча пошла в спальню...
– Скорее!.. Как можно скорее за доктором!
– распорядилась шепотом графиня. И тут же чуть слышно прибавила: - Она умирает!..
Эти тихо сказанные слова опять каким-то образом разнеслись по всему дому.
И все постепенно собрались опять в комнате Люши и с ужасом увидели, что девочка действительно умирает.
Только теперь Люша наконец догадалась, поняла то, что от нее скрывали.
Она широко раскрыла глаза и бросилась к умирающей.
– .Люлю!
– вскричала она.
– Люлю! Ты слышишь меня? Слышишь, дорогая моя?!
– И вдруг кинулась к матери: - Мама! Мама! Она не умрет... Как же это! Она не может умереть... Нет... нет! Я не хочу... Я так люблю ее... люб... лю...
– И она упала в обморок.
Сверху спустился Лев; лицо его было сердито... Но на кого, он и сам не знал. Созонт стоял в углу и тихо плакал. Вдруг он обернулся, подошел к брату и порывисто обхватил его обеими руками.
– Брат!
– говорил он, всхлипывая.
– Брат!.. Люблю!..
И тут неожиданно что-то поднялось в душе Льва, что-то подступило к горлу. Он обнял брата и вдруг заплакал - совсем как в детстве.
Он ясно понял, ощутил всем сердцем, что это великое чувство - выше всяких "взглядов" и "мнений"...
Т.Щепкина-Куперник
Из детства Литы
I
Дом был построен в начале прошлого столетия; тогда он был настолько далек от города, что служил дачной усадьбой. С тех пор все переменилось вокруг него: вырубили рощи, застроили пустыри, появились новые улицы, зазолотились кресты церквей, задымились фабричные трубы по берегам Большой Невки, а рябининский дом оставался неизменным. Деревянный, на каменном фундаменте, окрашенный светло-коричневой краской, с белыми колоннами у фасада и белыми лепными веночками над окнами, он отделялся от набережной забором и палисадником, а позади него тянулся запущенный сад. Сад был такой, что и сейчас трудно было поверить, что он рос в городе: вековые дубы, старые кряжистые березы, тенистые липы, лопухи в человеческий рост, папоротником заросший ручеек, извилинами бегущий по саду и сбегающий прямо в Невку под каменным мостиком. В дальнем углу сада, на возвышении, стояла беседка грибом, и оттуда открывался широкий вид - на огороды, пустыри, полотно железной дороги вдали, и на поля и рощи - уже за городом.