Девочка с камнем
Шрифт:
Они были расстроены, печальны, а на лице Вани еще виднелись следы слез.
Мать поминутно поправляла платок на голове и вздыхала.
Что скажет она писателям?
Сегодня было ясно. Над городом висело небо, очень синее, будто затвердевшее от мороза. Недалеко от школы Ваня увидел на тротуаре раскатанную мальчишками дорожку, покрытую темным льдом. Хорошо бы разбежаться и съехать на валенках вниз! Но Ване было не до того. Он отвернулся и прошел мимо.
Юные конструкторы уже собрались, когда Ваня пришел в школу. Писатель встретил
— Ну, Ваня, а мы тебя давно ждем. Показывай свои модели.
Но, взглянув на убитое лицо мальчика, на женщину, стоявшую рядом, он понял, что случилось несчастье…
— Нету у меня моделей, — сказал Ваня, силясь не плакать, — она их сожгла в плите.
Писатель выхватил изо рта свою трубочку и нахмурился:
— Как сожгла?
— Да, сожгла, — печально сказала женщина.
Писатель развел руками и с досадой посмотрел на мать:
— Да понимаете ли вы, что сделали? Разве можно так обращаться с ребенком? Сегодня сожгли его модели, завтра сожжете книги. Что же это такое? Значит, вы не любите его?
Мать стояла неподвижно, виноватая и растерянная.
Юные конструкторы, сбившись в кучу, смотрели на нее недружелюбно.
Все молчали.
— Родные мои, — сказала она, — как же я его не люблю? Уж как мне трудно — и на работе и дома, — а сама на три рубля ему гвоздей купила. На три рубля! Сладу с ним нет. Придет к отцу в депо — по станкам шмыгает, пробует, руки себе все ободрал. А недавно так Федор Тимофеевич из-под паровоза его вытащил. Интересуется. Того и гляди, ему голову оторвет. Все гвозди из стенок повыдергал. Прихожу я раз под выходной, гляжу: сидит за столом, а на столе ходики — все по колесам разобраны. Я, конечно, кричу. Ходики-то пять рублей стоят! А он мне: «Не кричи, мама, я сейчас соберу». И собрал. Вот уж третью неделю ходят.
Писатель гладил Ваню по голове, а Ваня с горечью поглядывал на стол, где лежали принесенные ребятами модели.
Тут были тракторы с колесами, выкрашенными чернилами, автомобили с осями, сделанными из карандашей, — ничтожные вещи по сравнению с тем, что вчера еще было у Вани.
Писатель утешал его. Говорил, что в городе открывается на днях детская техническая станция, что он пришлет ему из Москвы настоящий железный конструктор с гайками и французский ключ.
Потом они сидели рядом за столом, и писатель читал детям свою новую книгу о первом пароходостроителе.
Ваня любил слушать о смелых изобретателях. И когда он услышал, что никто сначала не верил в пароход, не хотел сесть на него, глаза у Вани наполнились слезами. Он вспомнил свое собственное горе. Но ничего! Все-таки сделали пароход.
— «И вот поплыл пароход по реке…» — прочел писатель и на мгновение остановился, чтобы глотнуть из стакана воды.
А Ваня блестящими глазами обвел ребят и, закинув голову, вдруг торжественным голосом добавил:
— «…изрыгая клубы чёрного дыма».
1934
Пастух
Я
Я вышел на опушку.
Лес кончался загороженным лугом, на котором паслось стадо. За лугом до самого горизонта тянулась рожь. Солнце косо освещало её, стараясь залить золотом, но, еще молодая, она не давалась и густо и радостно зеленела на низинах.
После дождя с открытого неба лилась тишина, и в этой тишине я слышал только шорох своих шагов и какое-то странное жужжанье.
Я поднял голову.
На краю поляны, спиной к лесу, стоял человек и читал вслух.
Я в изумлении остановился. Что мог читать этот человек один в поле? Я принял его сначала за красноармейца. На нём был шлем, зелёная гимнастёрка с портупеей. Но, вглядевшись, я увидел, что это не портупея, а перекинутый через плечо кнут. С травы поднялась чёрная собачка и посмотрела на меня.
Косясь на собачку, я подошёл ближе. Человек оглянулся и перестал читать.
— Не бойтесь, — сказал он, — она зря не бросится.
Пастух был молодой, ещё подросток, не старше семнадцати лет, с широкими, точно припухшими скулами. Но в сапогах и в шлеме он показался мне совсем взрослым.
Я поздоровался.
— Здравствуйте, — ответил он и приложил руку к шлему.
— Что это вы читаете? — спросил я.
Он ответил:
— Читаю руководство, как пасти в ночном стадо.
— Руководство? — удивился я и с любопытством посмотрел на пастуха. — Вы, наверное, курсант, на практике здесь? — спросил я.
— Нет, я уж напрактиковался. Теперь — пастух, тут вот, в Полковском колхозе.
— Как пастух?
— Так просто пастух, стадо пасу, и всё, — сказал он.
Но всей своей аккуратной фигурой, одеждой и речью он так мало походил на пастуха, что я спросил его:
— А разве не скучно вам быть пастухом?
Он не ответил. И по лицу его было видно, что вопрос мой не понравился ему.
Он снял кнут с плеча и с силой взмахнул им. Резкий звук прокатился по лугу. Две коровы, бродившие у загороженного поля, дружно бросились в сторону. Собачка затрусила к ним, но потом, раздумав, вернулась обратно.
— Много у вас коров? — спросил я, всё же стараясь завязать разговор.
— Много. С одной только колхозной фермы тридцать. И ещё хозяйские, — сказал пастух и вдруг горячо, как бы сердясь, добавил: — «Пастух», говорите вы! Что ж такое пастух? Думаете, как раньше, бобыля какого-нибудь пошлют? Не-ет, — с торжеством протянул он, — такого теперь не пошлют! Что он понимал? Ничего! А дую скотину понимаю. Я каждую траву знаю. Я ботанику Флёрова читал.