Девочка-улыбка
Шрифт:
Когда звери в человечьем обличье думали, что всё закончилось, они были, в принципе, правы: для них всё действительно закончилось в считанные минуты. Волков было много, они окружили заимку и с остервенением рвали глотки тем, кто давно потерял право называться людьми.
А
Через несколько дней только обнаружили в деревне разграбленный дом родителей Мичийэ. Рядом с трупами родителей люди не нашли тела ребенка, и пришли на заимку в надежде на чудо.
…Открылась им картина страшная, от которой волосы дыбом встали даже у повидавших всякое… На всем пространстве вокруг сруба валялись человеческие тела. Тела и их части. И покрупнее, и помельче, а то и вовсе кровавые ошметки. Где нога в ботике, где рука без всего остального, а где и кишки на бодылья намотаны.
Вошли в дом - и там картина не лучше: все то же самое. У окна, выходящего на дорожку, сидела мёртвая бабушка, примотанная веревкой к стулу. С улицы казалось – сидит старушка и в окошко глядит, гостей поджидает. Только вид у нее страшный. Голова проломлена, одежда залита кровью, но поверх всего чистый фартук надет, чтобы кровь да веревку прикрыть.
Девочку нашли тут же, на полу у входа. Малышка казалась бы спящей, если бы не бумажная белизна кожи и смотрящие в никуда застывшие глаза. Её личико было умиротворенным, казалось, она умерла, улыбаясь. Полы красной китайской ветровочки завязаны на животе крепким узлом, а из раскрытого рюкзачка торчали залапанная жирными пальцами пластиковая бутылка и весёленький помпончик вязаной шапки. На голове Мичийэ зияла открытая рана, но крови почему-то ни на ней, ни на приглаженных волосах не было. Будто девочку причесали и рану промыли,
Когда первый шок прошел, стали к трупам приглядываться, кто ж такие? Тут в осадок и выпали: взрослых там не было. Не мелюзга, конечно, а подростки лет тринадцати – пятнадцати, самым старшим на вид, вот как вам, - лет по двадцать. А самое страшное, что все свои оказались, все до единого! Обычные пацаны, на которых ни в жизнь плохого не подумаешь. Хорошие… днем. А по ночам – оборотни натуральные, без всякой там фантастики.… В стае, видать, все звериное из них и попёрло. Детская жестокость – самая дикая, матерые уголовники рядом не стояли.
Как они скучковались, как до такого додумались – не узнать уж теперь. Кто был у них за главного, свой или со стороны; погиб с ними или командовал издалека и уцелел – тоже неведомо.
Даже прятаться отморозкам не нужно было: сделали «дело» и тихонечко по домам рассосались. И шпиона никакого не было - каждый сам себе шпион. Налёты те в каждой семье обсуждали, и планы, как злодеев изловить, строили. А злодеи сидели рядышком, кивали да помалкивали. Услышанное на ус мотали и шли туда, где их точно не ждали.
Говорят – тот волчонок вырос и до сих пор ходит, бичей да беглых зеков подкарауливает. Тех, кто не бузит, особо не трогает. Так, покажется для острастки промеж деревьями и пропадет; мол, знай свое место и помни: я всех вижу… А вот беспредельщики пропадают частенько, и ничего после них не находят потом, ни ботинка, ни обрывка одежного: тайга умеет хранить свои секреты. Только, говорят, перед тем, как пропасть человеку, волчий вой люди слышат.
_____________________________________
Хотон – так называют сарай для скота в Якутии.