Девочки
Шрифт:
Так шли предмет за предметом, сменялись учителя, чередовались девочки, и наконец экзамен по научным предметам кончился. Посетители встали и вышли в соседний класс, где им был приготовлен роскошный завтрак. Девочкам был принесен на подносах бульон в кружках и пирожки с говядиной.
После получасового перерыва все снова заняли свои места. Началась музыка. Играли на шести роялях, пели, декламировали. Затем преподносили свои работы и показывали свои картины. Наконец были розданы медали, похвальные листы и аттестаты, и высокие гости уехали. Девочки провожали их бегом, врассыпную, до швейцарской,
— Обедать! Обедать! Выпускные, обедать! — Классные дамы и пепиньерки бегали и собирали рассыпавшихся по всему институту выпускных.
— Обедать! Обедать! — кричали, бегая всюду, и второклассные.
Обед для выпускных был сервирован в нижних приемных, в отделении Maman. На столах были вина и фрукты, прислуживали лакеи; в ближайшей комнате играл оркестр военных музыкантов, присланный, как оказалось, генералом Чирковым. Обе классные дамы, Билле и Нот, обедали в отдельной комнате, у Maman, с девочками же обедали учителя и пепиньерки. Все садились кто где хотел. Дисциплины не было никакой, девочки беспрестанно вскакивали из-за стола и передавали тарелки, доверху нагруженные кушаньями, второклассницам, стоявшим в коридорах.
В конце большого стола было особенно оживленно, там сидели Степанов, Франк, Русалочка — веселая, здоровая с тех пор, как с Кавказа за ней приехала мать, — Шкот, Чернушка, Попов, Евграфова, Зверев. Тут говорились даже речи, стихи, тут чокались от души.
— Русалочка, я к вам приеду на Кавказ, — говорил Степанов, — примите вы меня?
— Приму, приму, Павел Иванович, я уже маме говорила, что я вас ужасно люблю!
— Русалочка, можно ли таким маленьким ротиком говорить такие большие слова!
— Я говорю правду, спросите маму, когда она завтра придет за мной.
— Я приеду через год вас самих спросить об этом, Русалочка, и тогда, если вы подтвердите, — поверю.
— Хорошо, будьте все свидетелями, через год, весной, я жду к себе Павла Ивановича. Запишите мой адрес!
— Хорошо, а вы завяжите узелок на носовом платке, чтоб не забыть меня до тех пор.
— Да у меня платок казенный, ведь я его должна отдать, — наивно объяснила Бурцева.
XIII
Последняя ночь в институте. — В широкий свет
В ту ночь в дортуаре не спал никто. Девочки группами и попарно сидели на своих кроватях. Они открыли окна. Май смотрел на них из старого сада и дышал весенним теплом. Над городом стояла первая белая ночь. Старый сад покрылся нежной листвой. Редкая ажурная тень кустов и деревьев трепетала как живая на желтых дорожках. Франк и Люда сидели на окне и говорили об Андрюше.
— Прощай, Люда, ты не будешь скучать обо мне? — спрашивала Надя.
— Нет, я буду ждать тебя, ведь ты будешь приезжать ко мне часто-часто, да?
— Конечно, Люда, каждую неделю, каждое воскресенье, непременно! Я и Андрюша будем приходить к тебе. Люда, Люда, смотри, это Eugenie! — Надя показала на белую кошку, вышедшую из кустов и кравшуюся по дорожке. Надя вдруг обняла Люду за шею и заплакала: — Люда, Люда, знаешь, мне стало жалко нашего
— Я выйду замуж этою зимою, — ораторствовала Бульдожка в своем кружке.
— Разве у тебя есть жених? — спрашивала ее Евграфова.
— Нет, но это все равно, у папы много чиновников, есть даже столоначальник неженатый! Папа сказал, что не отдаст меня за какую-нибудь дрянь, потому что у меня хорошее приданое.
— А если тебе не понравится жених?
— Как не понравится? Ведь папа плохого не выберет! Да и мама наведет справку, она уже говорила со мной об этом. У меня будет красный бархатный зал и голубой шелковый будуар. Каждый день в четыре часа я буду гулять по Невскому и по Морской под руку с мужем. Детей у нас будет двое: мальчик и девочка. Мама говорит, больше не надо. Потом у меня будет большой хороший мопс, лакей его будет водить за мною в красной бархатной попонке…
— Смотри, как бы он не ошибся, Бульдожка, и не надел попонку на тебя!
Кругом раздался хохот.
— Это очень глупо, Евграфова, лакеи никогда не бывают такие дерзкие!
— Салопова, ты куда?
— Я? — Салопова встала и подошла к той группе, откуда был задан вопрос. Ее сутуловатая спина, длинное, вытянутое лицо со светлыми подслеповатыми глазами, желтые зубы — все преобразилось этой необыкновенной ночью. Точно свет какой разлился по чертам ее некрасивого лица, что-то мягкое и женственное появилось во всей ее фигуре. — Я в Новгородскую губернию, там у меня тетя, настоятельница в одном монастыре, она за мной и приедет. Ах, медамочки! Я как подумаю, что там звонит церковный колокол! Рано, в четыре часа, уже звонит к заутрене. Как только глаза откроешь, уже кругом все крестятся, молитву творят. А службы долгие, поют там хорошо. Я ведь убогонькая: ни шить, ни работать не могу, вот я и буду целый день молиться.
— Шемякина, ты куда идешь, на место?
— Ой, душка, далеко, куда-то в N-скую губернию.
— Да неужели ты одна поедешь?
— Что ты, страсть какая, ведь это, говорят, по железной дороге, разве я сяду одна, я даже не могу себе представить, как это по ней ездят. Нет, за мною помещица какую-то ключницу прислала.
— А ты, Синицына?
— А я, шерочка, здесь где-то, у какой-то генеральши на Большой Конюшенной буду жить, меня к ней Нот отвезет завтра.
— Тебе не страшно?
— Чего?
— Да как же ты там учить будешь?
— А очень просто: мне Минаев программу дал и все книги выписал. Я так по книгам и начну. Как у нас, распишу по часам уроки, буду задавать, а они пусть учат.
— Тс! Тс! Молчите! — разнеслось по дортуару. Русалочка влезла на табурет, а с него на ночной шкапик. Подняв голову вверх, опустив руки, вся беленькая, тоненькая, она стояла и пела:
Хотя я судьбой на заре моих дней, О южные горы, отторгнут от вас, Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз. Как сладкую песню, люблю я Кавказ!