Девственница
Шрифт:
– Это что, извинение?
– Да.
– И ты меня прости, - сказала Элли. Прямо сейчас она сожалела обо всем.
– Простишь меня?
– Да. Нет. Может быть.
– Может быть?
– спросила мама.
– Я прощу тебя за все, что ты мне наговорила. И если ты точно помнишь, то назвав меня "шлюхой" было только началом этой дискуссии.
– Я слишком остро отреагировала. У меня были свои причины для столь бурной реакции.
– Знаю, - сказала она, хотя в то время не испытывала никакого сочувствия к матери. Между ними все было хорошо, пока однажды вечером Сорен не подвез ее домой на своем мотоцикле. Предполагалось,
На следующий день Элли съехала.
– Мам, мне нужна твоя помощь кое в чем.
– Чем я могу тебе помочь?
– Спросила она, с одинаковой долей волнения и подозрения.
– Мне нужно остаться здесь на некоторое время.
Она покачала головой.
– Это невозможно. В аббатство допускаются только сестры. Тебя даже не должно быть за этой дверью.
– Может быть, они сделают для меня исключение. Я могу работать.
– Работать? Как? Мы сами выполняем все работы здесь. Мы сами готовим себе еду, убираем, занимаемся хозяйством - всем. Мы не нанимаем посторонних помощников.
– Но я могу помочь. Вам вовсе не обязательно меня нанимать. Я буду работать бесплатно.
– Нет, Элли. Я не знаю во что ты ввязалась, или с кем у тебя опять проблемы...
– Я убегаю не от копов. Мне двадцать шесть. Я не из дома убегаю. Мне нужно где-то остановиться на некоторое время, в безопасном месте.
– Значит, в этот раз ты не угоняла машин?
– Нет, - ответила она.
– Ладно, одну. Но это было больше похоже на одолжение. И он получит ее обратно.
– Элли, у меня нет времени на твои игры. У меня еще много работы. У меня здесь своя жизнь, и ты в ней не участвуешь. Ты не можешь быть ею. Ты можешь прийти сюда, в часовню, на службу. Нам разрешены посещения раз в неделю. Но это святое место, прибежище.
– Мне нужно прибежище.
– Почему? Потому что тебя снова арестуют?
– Нет, мам. Потому что я ушла от него.
Тишина.
Полнейшая тишина.
Великое безмолвие. Такое громкое безмолвие, что оно эхом отдавалось от пола, словно шаги. Наконец ее мать выдохнула и перекрестилась. В глазах появились слезы, и она прошептала “Benedicta excels Mater Dei, Maria sanctissima.” Элли не очень хорошо знала латынь, но узнала молитву благодарности Деве Марии, когда услышала.
Не успела она опомниться, как мать заключила ее в объятия, и шея Элли стала мокрой от слез. Не от собственных слух, а матери. Элли закрыла глаза и вдохнула тонкий, чистый аромат талька. Кое-что в ее матери осталось прежним. Одежда, волосы, даже имя... все было другое. Но, по крайней мере, ее мать пахла точно так же.
– Детка, ты можешь остаться, - прошептала она.
– Я заставлю их позволить тебе остаться.
– Спасибо.
– Она тоже хотела заплакать, но слезы не шли. Она им этого не позволит. Слезы здесь не приветствовались. Элли не могла вспомнить, когда в последний раз мама обнимала ее, и так держала. Годы. Это объятие почти стоило того, чтобы уйти от Сорена.
– Ты действительно ушла от него?
– снова спросила мама.
– Да, - ответила Элли.
– Насовсем?
–
Элли кивнула, уткнувшись в плечо матери.
– Насовсем.
Глава
7
Мама Элли сопровождала ее из одного коридора в другой. Снаружи аббатство выглядело как квадрат из серого камня - три этажа в высоту и, вероятно, столько же в длину, сколько и в ширину. Внутри, однако, был настоящий лабиринт. Через каждые несколько футов они поворачивали за угол, затем еще раз. Извилистые коридоры, двери без табличек. На стенах висели распятия, иконы, святыни, бесчисленное количество изображений Святой Моники в различных позах, в различных сценах. На одной мозаике Святая Моника держала на руках своего сына святого Августина. Элли лишь на мгновение посмотрела на нее, и быстро отвела взгляд.
– Куда мы идем?
– спросила она у матери, которая все это время не отпускала ее руку.
– Я иду в часовню Вечной Адорации. Мать Настоятельница сегодня там. Нам нужно будет получить ее разрешение, чтобы позволить тебе остаться.
– А она его отдаст?
– Она не любит чужаков в аббатстве.
– Это что, "нет"?
– Нет, но все равно начинай молиться, - сказала мать, и Элли сделала то, что ей было сказано.
Элли хорошо ориентировалась, но к тому времени, как они пришли к часовне, она понимала, что без посторонней помощи ей никогда не найти дорогу обратно. Хорошо. Парадная дверь была воротами во внешний мир. Это было последнее место, куда она хотела пойти.
Они прошли под отполированной деревянной аркой и вышла в открытую зону, которая была похожа на обычную гостиную. Она увидела книжные полки, корзины с вязанием и всевозможные стулья.
– Вот. Подожди меня в библиотеке, - сказала мама.
– Я скоро вернусь.
Элли уселась в кресло с тростниковой спинкой, которое, вероятно, стояло здесь со времени основания монастыря в 1856 году. Оно скрипнуло под ее весом, но выдержало. Прошло несколько минут. Элли расслабилась в кресле. Два дня она держалась на парах своей ярости. Теперь же в ее теле поселилась глубокая усталость. Ей хотелось закрыть глаза и уснуть. Спать целый год, спать всю оставшуюся жизнь.
Она посмотрела направо и увидела стопку журналов на маленьком столике. «Католический дайджест». «Внутри Ватикана». «Католик Таймс». На первой полосе одного из журналов красовался заголовок: "Почему Бог требует безбрачия от священников".
– Какого черта я тут делаю?
– спросила себя вслух Элли. Никто не ответил. Никто и не должен был. Элли знала, какого черта она тут делает.
Потому что ей больше некуда было идти.
– Это и есть твоя Элеонор?
Элли тут же встала. В дверях стояла женщина, которая, казалось, была шесть футов ростом. На ней были круглые очки и черная мантия, а сбоку висели изящные четки.
– Элли, это Мать-настоятельница. Мать-настоятельница, мое единственное дитя.
Мать-настоятельница оглядела Элли с головы до ног.
– Почему ты здесь?
– спросила мать-настоятельница. У нее был легкий акцент, неясный ирландский, но время, проведенное в Америке, стерло большую его часть.
– Я как раз спрашивала себя о том же, - сказала она, решив попробовать быть честной.
– Она ушла от любовника, - ответила мама.
– И как же это нас касается?
– спросила мать-настоятельница.