Девушка лет двадцати
Шрифт:
– Как же, как же! Еще кто-нибудь есть в доме? Кристофер, его девушка?
– Уехали в Нортэмптон.
Мы направились по коридору, уставленному штабелями картонных коробок, пересекли холл, где я увидел гору старых газет и еще одну гору, побольше, по-видимому из старых игрушек, и прошли в гостиную. Тут все оказалось на удивление
– Просто я живу здесь, – ответила она. – Здесь и у себя в спальне. Все остальные комнаты мне как бы и не нужны. Правда, за исключением кухни. Я даже вполне управляюсь одна.
– Неужели тебе одной в этом доме не одиноко?
– Нет, нисколько. Мне нравится. Я совершенно никуда не выхожу: тут у меня столько дел. Я знаю, надо бы навестить папу в больнице, но, когда позвонила, мне сказали, что у него все в порядке, наверное, это ужасно, но ведь его довольно скоро выпишут, а у меня было столько дел, вот я и не пошла. Я думаю, ты его навещал?
– Навещал. У него все в порядке, по крайней мере в смысле здоровья. А чем ты все время занята?
– Ах, да так… – Она как-то искоса, смутившись, взглянула на меня. – Читаю и… много всяких дел.
Я заметил на столе рядом с пустой пепельницей и вазой со свежесрезанными розами тоненькую брошюрку знакомого мне формата. Я вскоре разглядел, что это изданная Би-би-си книжечка Дениса Мэтьюза о фортепианных сонатах Бетховена. И потом увидел, что первый том этих самых сонат стоит на пюпитре рояля и открыт на менуэте № 1. И тут же, хотя и с явным запозданием, спросил:
– Что случилось?
– Ты о чем?
– Даже с твоей речью. С твоим выговором. Ты и держишься совсем иначе. Может, ты влюбилась, в чем дело?
Пенни рассмеялась: и смех был какой-то другой, без всякого намека на сарказм.
– Да
– Тогда в чем же? Ты теперь такая умиротворенная. Счастливая.
– Да, так оно и есть. Все очень просто. Прибегла к сильному средству.
– Ты имеешь в виду алкоголь?
– Нет, Дуглас. Наркотик.
– Неужели героин?
– О, не надо так пугаться! Ну да, именно он. Ты даже не представляешь себе, что это такое. Собственно, можешь посмотреть на меня и убедиться.
– Но тому, кто употребляет героин, останется жить не больше двух лет! Так сказал один мой знакомый доктор.
– Это-то самое в нем и привлекательное! Ничто не длится вечно, в том числе и вся эта ужасная морока с браком, рождением детей, с воспитанием. Никто от тебя ничего не ждет.
– А как же Бетховен? Ведь он вечен!
– Я этого уже не узнаю. Я никогда не буду пригодна для этой жизни. Всегда надо знать свой потолок. Свой я определила и потому могу устроить свою жизнь соответственно. Немногим такое удается.
– Пенни, иди наверх, собери чемодан и едем ко мне, позволь мне о тебе заботиться!
Она рассмеялась снова:
– Помнишь, я тебе однажды сказала, что никто меня не способен выдержать? Во всяком случае, я это помню! Это единственное, что во мне не изменилось. И тебе с этим не справиться. Спасибо за приглашение, но ты ведь не огорчишься, правда? Ты ведь не думаешь, что сможешь то, чего не смог Гилберт?
Я уставился под ноги на свежевычищенный пылесосом ковер:
– Твой отец знает?
– Не думаю. Пожалуй, со временем ему станет известно. Но и он тоже ничего не сможет изменить. Зачем ему? У него теперь своя жизнь. Знаешь, Дуглас, то, что он ушел к этой девице, один из лучших поступков в его жизни. Для всех, не только для него. Теперь мы все свободны.