Девушка в башне
Шрифт:
искала траву под снегом.
Он не мог ехать, так что расхаживал по земле, тучи прибыли с севера и сыпали на
них снегом.
– Она должна была уехать домой, – рычал он в пустоту. – Она должна была устать от
глупостей, уехать домой с кулоном и дрожать иногда, вспоминая демона холода и свою
юность. Она должна была родить девочку, чтобы та носила кулон дальше. Она не должна
была…
«Очаровать тебя, – закончила лошадь, не поднимая голову. Ее
бокам. – Не притворяйся. Или она притянула тебя к человечности настолько, что ты стал
лицемером?».
Морозко застыл и посмотрел на лошадь, щурясь.
«Я не слепа, – говорила она. – Я вижу и двуногих. Ты сделал тот камень, чтобы не
пропасть. Но это зашло слишком далеко. Это делает тебя живым. Заставляет хотеть того,
что ты не получишь, чувствовать то, что ты не понимаешь, и ты раздражен и испуган.
Лучше оставить ее судьбе, но ты не можешь».
Морозко сжал губы. Деревья вздохнули над головой. Его гнев вдруг покинул его.
– Я не хочу угасать, – выпалил он. – Но и не хочу жить. Как может бог смерти быть
живым? – он замолчал, его голос переменился. – Я мог позволить ей умереть, забрать
сапфир и попробовать снова, чтобы помнить другую. Есть другие в этом роду.
Уши кобылицы дернулись.
– Нет, – резко сказал он. – Я не могу. Но каждый раз рядом с ней связь укрепляется.
Разве бессмертные знают, как это – считать свои дни? Но я ощущаю, как пролетают часы,
когда она рядом.
Кобылица ткнулась носом в глубокий снег. Морозко расхаживал.
«Отпусти ее, – тихо сказала кобылица за ним. – Пусть найдет свою судьбу. Ты не
можешь любить и быть бессмертным. Не доходи до этого. Ты не человек».
* * *
Вася не уходила в тот день из–под ели, хоть и собиралась:
– Я не поеду домой, – сказала она Соловью с комом в горле. – Я в порядке. К чему
медлить?
Под елью было тепло, огонь весело трещал, а ее тело все еще ощущалось слабым. И
Вася осталась, сварила кашу, а потом суп из сушеного мяса и соли из сумки. Она хотела
бы, чтобы были силы разделать зайцев.
Огонь горел ровно, добавляла она дерево или нет. Она не понимала, как не таял снег
сверху, почему под елью все не окутывал дым.
«Магия, – беспокойно подумала она. – Может, и я смогу ей научиться. И тогда я не
буду бояться ловушек или преследования».
Снег посинел вечером, и огонь стал ярче мира снаружи. Вася подняла голову и
увидела Морозко, стоявшего в кольце света.
Вася сказала:
– Я не поеду домой.
– Это, – парировал он, – очевидно, хоть я и старался. Хочешь ехать сразу ночью?
Холодный
– Нет, – сказала она.
Он кивнул и сказал:
– Я разведу костер.
В этот раз она следила, когда он прижал ладонь к дереву, кора и ветвь стали сухими
под его ладонью и обвалились. Она не знала, что он делал. Сначала дерево было живым, а
потом стало хворостом. Ей хотелось отвести взгляд от его почти человеческой руки, что
делала то, чего человек не мог.
Огонь заревел, Морозко бросил Васе мешок из кожи зайца, а сам пошел к белой
кобылице. Вася поймала мешок рефлекторно, пошатнулась: он был тяжелее, чем выглядел.
Она развязала его и увидела яблоки, каштаны, сыр и буханку черного хлеба. Она чуть не
завопила от радости.
Морозко вернулся под ель и увидел, как она разбивает орехи ножом, жадно
вытаскивает ядра грязными пальцами.
– Вот, – сказал он натянуто.
Она вскинула голову. Большой очищенный заяц свисал с его изящных пальцев.
– Спасибо! – вежливо воскликнула Вася. Она схватила тушку, нанизала и повесила
над костром. Соловей любопытно заглянул под ель, обиженно посмотрел на нее при виде
жарящегося мяса и пропал. Вася не обратила внимания, она жарила хлеб, пока ждала мясо.
Хлеб потемнел, и она грызла его горячим, сыр стекал по его бокам. До этого она не
ощущала голод, ведь почти умирала, но теперь тело напомнило ей, что горячая еда в
Чудово была давно, а холодные дни превратили ее в кожу да кости. Она голодала.
Когда Вася смогла отдышаться, облизывая крошки с пальцев, заяц был почти готов,
и Морозко удивленно смотрел на нее.
– От холода возникает голод, – объяснила она без надобности, ощущая себя бодрее,
чем до этого.
– Знаю, – ответил он.
– Как ты убил зайца? – спросила она, крутя мясо жирными руками. Почти готово. –
На нем нет следов.
Огонь плясал в его хрустальных глазах.
– Я заморозил его сердце.
Вася поежилась и больше не спрашивала.
Он не говорил, пока она ела мясо. Она села и еще раз поблагодарила, хоть и
добавила:
– Если бы ты хотел меня спасти, можно было сделать это до того, как я оказалась при
смерти.
– Ты все еще хочешь путешествовать, Василиса Петровна? – он ответил только этим.
Вася подумала о лучнике, свисте стрелы, грязи на коже, холоде, ужасе заболеть в
одиночестве в глуши. Она подумала о закатах и золотых башнях, о мире, не ограниченном
деревней и лесом.
– Да, – сказала она.