Девушки, которые лгут
Шрифт:
На дорогах пробки, но я не спешу, хотя уже опаздываю. Когда я наконец добираюсь, понимаю, что няня недовольна, буквально с порога. Дверь распахивается, едва я успеваю постучать, и она возникает на пороге с девочкой на руках.
– Припозднились вы, – упрекает она, смахивая с лица прядь спутанных волос мышиного цвета. На правой щеке у неё огромное фиолетовое родимое пятно, которое неизменно приковывает к себе мой взгляд. Оно занимает полщеки и очертаниями напоминает какой-то остров.
– Простите, задержалась. Больше такого не
– Постарайтесь уж, – отвечает няня. – Я не могу иметь дела с теми, кто не уважает моё время. Кроме вашего ребёнка полно других детей. Я заканчиваю в пять.
– Конечно-конечно, я понимаю, – говорю я, принимая из её рук свою дочь. Какая польза указывать няне, что времени всего-то десять минут шестого? И что бы такого важного она успела сделать за эти десять минут, интересно?
– В следующий раз мне придётся взять с вас денег.
– Это больше не повторится. – Снова улыбаюсь я, хотя мне так и хочется вмазать ей по лицу, на котором нет и намёка на макияж.
Няня почти выталкивает меня за порог, даже не дав возможности надеть на ребёнка уличную одежду. Естественно, оказавшись у меня на руках, девочка начинает верещать, и мне приходится чуть ли не бегом возвращаться к машине, прижимая дочь к одному боку, а её одежду – к другому.
– Чёрт, – бормочу я, роняя на свежевыпавший снег варежку. С трудом открыв дверцу, я усаживаю девочку в детское кресло. Она визжит, как поросёнок, из носа у неё вылетают сопли, прилипая к щекам. Ну почему дети такие грязнули?! Пока я пытаюсь её пристегнуть, она колотит меня по лицу и дёргает за волосы. Я испытываю непреодолимое желание завизжать в ответ, но прикусываю губу и считаю до десяти. Когда я оборачиваюсь, чтобы поднять варежку, у меня по спине пробегают мурашки.
– Это вы уронили? – спрашивает мужчина, протягивая мне коричневую рукавицу.
– Да, спасибо, – говорю я, одновременно замечая его прямой нос и тёмные брови.
– Тяжёлый день? – улыбается он.
– Ну, вообще-то да, – отвечаю я со смешком и смахиваю с лица волосы, надеясь, что выгляжу ещё более-менее сносно. На работу я всегда хожу при параде: собираю волосы в тугой узел или выпрямляю, подвожу глаза чёрным карандашом и регулярно наношу на губы блеск.
– Как она вас, – говорит он.
– Что, простите?
– У вас кровь на щеке.
– Ой, – только и говорю я, провожу рукой по щеке, и её начинает щипать. – Да она устала, бедная… Кажется, день немного не задался у нас обеих. – Я пытаюсь перевести всё в шутку, но тут сознаю, насколько нелепо я, должно быть, выгляжу. Причёска, бывшая ещё несколько минут назад аккуратно уложенной, растрепалась, щёки наверняка пунцовые от оплеух, которыми меня наградила собственная дочь. И плюс ко всему на ногах у меня нейлоновые колготки и туфли на высоком каблуке, несмотря на
– Да ничего страшного. Могу себе представить, каково это.
У меня на этот счёт большие сомнения, но я помалкиваю. Смущённо улыбаясь, я киваю и делаю шаг к машине – внезапно у меня возникает желание как можно скорее смыться.
– А теперь за папой заедете? – спрашивает незнакомец до того, как я успеваю сесть в машину.
Я замираю, внутренне ликуя. Этот вопрос означает лишь одно.
– А папы у нас нет – мы вдвоём.
– Вот оно что, – произносит мужчина: теперь его очередь смущаться.
Тогда я решаю облегчить ему жизнь и, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, выпаливаю:
– Я оставлю вам свой номер.
Он звонит на следующий день, и мы договариваемся о встрече. Поскольку я в этой жизни одна как перст, да и няню ещё поди найди, мне не остаётся ничего иного, кроме как пригласить его к себе. В его голосе я улавливаю колебание. Он бы наверняка предпочёл встретиться где-нибудь в ресторане или в баре – подальше от ребёнка и от квартиры, кричащей всем своим видом, что в ней живёт мать-одиночка. Однако потом он всё же соглашается. Да, он готов прийти. Почему бы не сегодня вечером? Звучит неплохо. Даже лучше, чем неплохо, – хочется сказать мне. Сколько же времени прошло с тех пор, как я проводила вечер с кем-то ещё, кроме неё? Даже и вспоминать желания нет.
Вечером она будто почувствовала, что что-то произойдёт: ноет, пока я её мою, и снова ноет, когда я переодеваю её ко сну, да ещё и есть отказывается. Когда она в таком настроении, просто нытья ей, конечно, мало: ей надо царапать меня, кусать, бросаться на пол, рискуя заработать синяки и шишки. Я подхватываю её за голову, чтобы она её себе не разбила, а она впивается ручками мне в лицо и сжимает щёку, насколько хватает её силёнок. Я вскрикиваю и прежде, чем сознаю, что делаю, наотмашь ударяю её по лицу. Непроизвольная реакция. Звон пощёчины эхом отдаётся во всём доме. Следующие пару мгновений стоит мёртвая тишина. Но только пару, потому что по их истечении она поднимает такой крик, что мне кажется, будто я глохну.
Я бросаю взгляд на часы, вижу, как уже поздно, и тоже даю волю слезам. Они текут в три ручья, обжигая мои расцарапанные щёки. Рефлекторно бросив взгляд в зеркало, я вздрагиваю при виде самой себя: опухшие глаза и пурпурные щёки с глубокими царапинами. И как же я теперь встречусь с этим мужчиной? Как я теперь вообще с кем-то встречусь?! Девочка всё ещё корчится на полу, а я распрямляю спину и смотрю на неё, чувствуя, как у меня подёргиваются пальцы. Во мне бурлит гнев. Это она во всём виновата! Как же мне хочется в неё вцепиться и зашвырнуть в спальню. Чем дольше я на неё смотрю, тем неистовее моя ярость, и, не в силах её обуздать, я истошно кричу:
Конец ознакомительного фрагмента.