Девья яма
Шрифт:
Тут в дверь постучали.
– Именем революции! Открывайте!
– Спят, что ли? Али сбёгли?
– Не, тама. Некуды им детьси. Эй, хозяйва!
Они обмерли, забыв дышать.
А потом мама засуетилась, стала жалкая, маленькая.
– Сейчас, сейчас! Подождите минутку! – И шёпотом, в самое лицо: – Не бойся. Они ничего нам не сделают.
– Открывайте!
– Уже иду! – Мама нарочито громко звенит ключами. Распахивает – врывается ветер, с листьями, с холодом. Октябрь, пустота и мрак. – Света нет, керосин кончился. Что случилось?
– Совет народных комиссаров… Ваше имущество конфискуется.
Две
Эта мысль почему-то вдруг придала сил и злости. Невероятной злости. Ну уж нет, я вам не дамся! Лошадей забрали, но меня – нет!
Дальше всё само вышло – сорваться с места, шмыгнуть прямо под руками – «Стой?! Куда?!» – и полететь из дома, в ночь, в парк.
– Саша! Reviens!3 – голос мамы мечется между деревьями.
– Стой! Стрелять буду!
Топают, бегут. Но куда им? Тут каждая тропинка, веточка, кустик – всё своё, родное. Уйду, конечно, уйду.
Если только правда не станут стрелять.
Промчаться по парку, юркнуть в конюшню, забиться в гнилую солому. Лежи теперь здесь, затаившись, как заяц. Хорошо, что дома не топили, ждали Игната одетыми. Сейчас эти уйдут, тогда выбраться – и туда, под гору, в ледник. А там уже и ход, тот самый, о котором говорила мама.
– Не видать?
– Как сквозь землю.
– Чертяка…
Снова голоса, не близко, но различимы. Пусть уходят. Лишь бы маме ничего не сделали.
И тут в носу начинает нестерпимо чесаться – зажать, стерпеть!..
А-пчхи!
Всё от гнилой соломы!
– Туда! Живо! – застучали сапогами.
Ждать нечего – выскакивает из дверей и вперёд, опять через парк, в гору.
Глупо бежать в гору, не нужно бы, лучше вниз, где ледник. Но ничего, свернёт. Главное – запутать. Главное, чтоб отстали. Не выводить же их прямо ко входу в лаз!
Но бегут, не отстают. Кричат.
А потом – ба-бах!
Внутри всё обмерло. Стреляют? Неужели правда? Здесь, у родного дома! В человека – как в зверя!
Бежать! Вверх, вверх. Под ногами скользит – мокрая склизкая земля, мёртвые листья. Осыпаются камни. Ничего, я дома. Это они – воры, бандиты. А я – дома. Сейчас найду где спрятаться. Парк не предаст. Скроет.
И тут под ногой поехало. Земля как будто расступилась и неумолимо, как в страшном сне, принялась засасывать – внутрь, в холод и тесноту. Падаю? Падаю! Цепляться, карабкаться! Хвататься пальцами, ногтями! Уже сыплется сверху. Уже засыпает с головой. И всё скользит и скользит – вниз, во мрак и холод. Влажная, прелая, стылая земля осыпается на голову, сыплется за шиворот, забивается в волосы. Не кричать, кричать нельзя!..
Грудь уже сдавило…
…а потом наступила темнота.
Двое красноармейцев прибежали через минуту, но не нашли ни следа.
– Только что здесь же!
– Как сквозь землю…
Пошёл стылый осенний дождик.
Человек плачет слезами, а гора – камнями. Крошечными самоцветами, застывшими осколками неба. Видит ли гора
И вот – сподобился.
Он улыбнулся, снова покатал между пальцев маленький синий камень. Нет, это, конечно, не слеза горы. Обработан рукой человека – вот грани, а вот две крошечные дырочки – память о низке. И всё же хочется верить, что это подарок ему. Дар Белой Девы. Он знал, что она всегда его любила.
Мысли путались, хотелось спать – он провёл в пещере сутки. Накануне водил группу, а когда все вышли, его вдруг потянуло обратно. Как будто кто-то за руку взял и стал звать: назад, надо назад. И ладно бы залез куда-то, где никогда ещё не был. Нет же – нашёл на видном месте: во второй галерее, на полке. Просто никогда не поднимал глаза, не смотрел туда. Кто знает, сколько он там пролежал?
А потом пришлось повозиться. Пытался понять, откуда камень, как тут оказался. Не мог же никто обронить – полка наверху, метра полтора от пола. Облазил всё и нашёл – дыра в стене, шкуродёр. Но сколько ни пытайся, не пролезть и на полметра. Ширина под ребёнка. Надо Колю Быстрова, вот кто сможет.
Он всё это ей и рассказал – про камень, а не про Колю, конечно. Откуда, как нашёл. А она только и спросила: «Больше нет? Один?» Конечно, один. Было бы больше, разве он не показал бы?
– Слушайте, вы меня, наверное, неправильно поняли. Я ведь не для оценки принёс. Мне просто самому интересно, что это. Я же вижу, что не бижутерия какая-нибудь. А вот что, определить не могу.
Но она ему, похоже, не верила.
Конечно, это потому, что он встретил её здесь, а не в музее. Хотя он и шёл вообще-то в музей – рабочий день скоро, он успел только выйти из Ямы, забежал домой помыться. А по дороге, прямо на углу – лавка, он никогда на неё и внимания-то не обращал.
Ломбард
И ниже, мелкими буквами:
Скупка и оценка драгоценностей
Подумал: а ведь сюда мне и надо! Работает с десяти, посмотрел на часы – только девять тридцать, но дверь была приоткрыта, явно кто-то уже на месте. Вот и зашёл. А она как раз тут – стояла у прилавка со скучающим видом, смотрела в телефон. Обернулась, бросила: «Закрыто!» Но он её сразу узнал: встречал в музее. Молодая женщина, симпатичная, работает недавно, вроде приехала из Питера. Он слышал, что Алексей Геннадьич отзывался о ней как о большом специалисте.
– О, какое совпадение! Вы же у нас в музее работаете?
Она смотрела с удивлением, похоже, не узнавала.
– Я Юра. Я кружок спелеологии веду. А вы же из отдела реставрации?
– Я ювелир, – сказала она неохотно.
– Точно! Вспомнил! Это ведь вам на экспертизу колье отдавали? Ну, когда его с экспозиции вроде как пытались украсть. А потом оказалось, что оно поддельное. Эх, какой скандалище вышел! Что, не нашли его ещё? Я не очень слежу. – Он говорил быстро и весело, хотя она до сих пор смотрела холодно, без улыбки. – Здорово, что я вас тут встретил. У меня вот какое дело. Посмотрите. Это из пещеры, только что нашёл. Вы можете определить, что это?