Девяностые годы
Шрифт:
Он уже не был ни мрачен, ни угнетен, а, напротив, весел и полон энергии, хотя было свыше ста градусов в тени и солнце нещадно жгло дорогу, извивавшуюся среди зарослей. Старик Кон ехал впереди на своей лохматой лошаденке, а следом за ним шла вьючная лошадь. Облако пыли окутывало и его и повозку Морриса.
Кон был крепкий старик, косматый, как дикий козел, и пахло от него тоже козлом. Ему не понравилось, что его товарищ тащит с собой женщину, и он решил не замечать ее. Тем не менее он свернул с дороги, которая была вся изрыта колесами фургонов, и поехал по верблюжьей тропе,
Моррис еще не успел остановить лошадь, потную и задыхающуюся после тяжелой дороги, а Кон уже развел на обочине костер и повесил котелок с водой.
— Можно и перекусить, — пробурчал он. — Какой смысл надрываться?
— Вот это верно, — поддакнул Моррис, отирая потный лоб темно-синим носовым платком.
Лицо его было багрово-красно от солнца и пыли, но, по-видимому, ничто не могло испортить ему настроение. Салли сняла с повозки мешки с провизией, открыла консервы и принялась нарезать хлеб и солонину.
— Сразу видно, что вы привыкли к походной жизни, — пробормотал Кон. — Только для меня режьте потолще.
— И для меня, — усмехнулся Моррис. — Здесь твои деликатные ломтики ни к чему, Салли. Мы любим, чтобы они были большие и толстые.
Кон вооружился ножом.
— Ломоть хлеба и кусок мяса. Придерживайте мясо большим пальцем, вот так, миссис, а потом запейте все кружкой горячего чая. Лучшей заправки нет на свете.
Он пододвинул к себе мяса и хлеба и принялся за еду. Моррис последовал его примеру. Салли тоже положила кусок мяса на толстый ломоть хлеба.
— А ведь вкусно, — согласилась она, с трудом запихивая все это в рот.
Кон заварил чай, наполнил большие кружки горячим черным питьем и отрезал себе еще хлеба и мяса.
— Хорошо! — сказал он, наконец, поднимаясь и потягиваясь. — Вот это, что называется, закусили. Главное — хлеб настоящий. А там, куда мы едем, миссис, будут только лепешки да консервы. Ближайшая лавка за десять миль — хотя вы, конечно, можете прокатиться за покупками в Кэноуну.
Это, видимо, была шутка. Салли из вежливости засмеялась.
— Шикарный лагерь — эта Кэноуна, — продолжал Кон. — Несколько улиц и с пяток трактиров. Деньгами все так и швыряются, и там много веселее, чем в Хэннане.
Моррис охотно бы вздремнул немного. Хотя солнце неудержимо палило красную землю, низкорослые деревья кое-где отбрасывали на нее клочья черной тени. Но Кон хотел засветло добраться до Кэноуны.
Пока путники закусывали, лошади немного отдохнули в тени. Кон уже оседлал свою и готов был тронуться в путь, а Моррис все зевал и потягивался. Салли убрала провизию обратно в мешки и начала запрягать кобылу. Кон подошел к ней, чтобы помочь.
— Вот уж не ожидал, — засмеялся он. — А я-то думал, вы просто дамочка-белоручка. Видно, вы привычная к здешним дорогам.
— Я родилась и выросла в зарослях, — сказала Салли. — И лучше знаю лошадей, чем Моррис. Никогда бы я ему не позволила купить эту клячу, если бы он со мной посоветовался.
— Да, лошадка неважная, — согласился Кон.
— Вислозадая, ноги не пружинят. И, кажется, уже хромает, — сердито сказала
— Счастье, что нам недалеко, — с беспокойством заметил Кон. — Уж вы постарайтесь как-нибудь, чтобы она не свалилась на полдороге.
Они пустились в путь, но вскоре кобыла начала сильно прихрамывать. Она едва плелась по глубокому и рыхлому песку. Моррис понял, какую он сделал ошибку, купив ее вместе с повозкой у одного старателя, вернувшегося из Курналпи. Он решил, что ничего не остается, как дать старой кляче отдохнуть — покормить ее, бросить на время повозку у дороги, а самим идти пешком в Кэноуну. Но Салли догадывалась, что такое нарушение планов рассердит старика, и, взяв вожжи в свои руки, заставила лошадь идти, ласково уговаривая ее, подбадривая на подъемах, выбирая для нее места полегче, распевая песни, а иногда и вытягивая кобылу по спине.
Это было утомительное занятие в такую жару, под слепящими лучами солнца. Время от времени Кон оглядывался на миссис Гауг, которая неутомимо шагала по пыльной дороге, чуть не таща на себе лошадь, когда та застревала в песке, между тем как Моррис подталкивал повозку сзади.
— Так, так, миссис, — кричал он, — подгоняйте ее, осталось не больше двух миль.
Но эти две последние мили были просто ужасны. Кобыла шла только благодаря объединенным усилиям Салли, тянувшей ее, и Морриса, нахлестывавшего ее веткой. Салли знала, что если кобыла остановится, — все пропало. Ничто на свете уже не заставит ее сдвинуться с места. Во что бы то ни стало нужно было заставить ее идти хотя бы тем медленным, почти автоматическим шагом, каким она наконец и добрела до Кэноуны.
Глава XXX
Кэноуна раскинулась на равнине, изрытой ямами и усеянной грудами желтоватого отвала, красной и бурой глины. Здесь серый, как море, кустарник далеко отступал к горизонту, отливая фиолетовым и густо-синим, когда закат вспыхивал над ним пунцовым и золотым блеском, прежде чем угаснуть в необъятном небе.
Тогда в хибарках и лачугах, выстроившихся вдоль широкой дороги, зажигались огоньки. Эти строения были такие же обветшалые, так же сколочены на скорую руку, как в Хэннане и на холме в Кулгарди, хотя кое-где виднелись то здание гостиницы из песчаника, то лавка из гофрированного железа, сине-серая или побеленная. Под вечер, когда на главной улице появлялись старатели, поселок казался оживленным и преуспевающим. Люди, гурьбой возвращавшиеся со своих участков, толпились перед открытыми барами и лавками, расплачиваясь за вино и продовольствие золотом.
То была грубая и буйная толпа, грубее и богаче, чем когда-либо были золотоискатели в Хэннане, уверял Моррис. Золотые россыпи следовали широкому изгибу подземной реки, и почти все, кто производил разведку по ее течению, находили золото. Участки были застолблены на много миль в окружности. И хотя отдельные предложения и могли соблазнить богатые синдикаты, Кэноуна в основном считалась прииском всякой мелкой сошки. Высокопробное золото, которое надо было извлекать из жирной серой глины, залегавшей на большой глубине, сулило богатство тому, кто нашел бы выгодный способ его добычи.