Девяностые

Сенчин Роман Валерьевич

Сергей повернул железный кругляш на калитке, та послушно открылась. Вошел в узкий тесный дворик, выложенный плитняком. Старая собачонка-болонка, которой, кажется, никто никогда не позаботился дать кличку, тявкнула было, но узнала его, завиляла хвостом. Сергей нажал на одну из двух кнопок звонка (у жильцов второго этажа вход с улицы, так сказать, парадный). Открыла Даша, как всегда, тихая, но красивая и гордая в этой своей тихости и покорности.

– Привет, – кивнул Сергей, – Лёха дома?

– Да. – Она посторонилась, впустила его в темный, холодный и тоже тесный коридор.

На кухне сидит сам хозяин в одних трусах и незнакомый мясистый

человек, солидно одетый, в очках. На столе четыре литровки «России» – какие пустые, а какие только початые (видимо, не первый день Лёха гуляет), закуска. Пашин совсем пьяный, остренькая бородка мокрая, в ней хлебные крошки и лохмотья капусты.

– А-а, Сергулёк! – он с трудом приподнялся, хотел было пойти навстречу гостю, но не смог, снова сел. – Во! Д-давай к нам, выпьем. Есть повод!

Сергей положил сумку в пороге, снял штормовку и кирзачи; старался не замечать кроткий, но с глубоко спрятанным укором взгляд Даши.

– Какой повод?

– Сна… сначала давай долбанём!

Человек в очках плеснул в Лёшин стакан, в свой, над третьим остановился:

– Вам сколько?

– Ну, – Сергей пожал плечами, – лейте сколько не жалко.

Мужчина с недовольным видом, медленно стал наполнять стакан; когда миновал половину, Сергей жестом остановил его… Пашин сидел, свесив голову на грудь, обмякший, забывшийся, но вдруг встряхнулся, нашел глазами стоящую у плиты жену, которая терпеливо смотрела на пьянку, не уходила в комнату, велел:

– Надо это, Даш, за водкой! До ларька…

– Здесь достаточно, – приподнял одну из бутылок солидный, – еще много вон…

– А?.. Аха. Ну, тогда!..

Подняли стаканы, чокнулись. Алексей влил в себя залпом, хлопнул дном стакана о стол, отвалился к стене, снова безжизненно уронил голову; мужчина отпил немного, сморщился, передернулся, поскорей потянулся к капусте. Сергей осушил свою порцию маленькими глотками, смакуя.

– Что за повод-то? – спросил на выдохе.

Пашин уже, казалось, уснул, мужчина жевал, тоскливо глядя на полку с книгами по живописи и о христианстве; видно, случайно попал он сюда, сидел из вежливости. Сергей перевел взгляд на Дашу – та лишь тихо вздохнула вместо ответа.

– Может, – подал голос мужчина, – перенесем его на кровать?

– А-а-а? – Алексей попытался выровнять на стуле непослушное тело. – Я… Давай еще… насыпай.

Поводил тяжелым взглядом по кухоньке, наткнулся на Сергея.

– Сергуль! Слушай, радость-то, а! Дом я покупаю, во как! А? Крестовую избу… три комнаты и, это, кухня для Д-дашки такая… Во как! А?.. Наследника в новый дом вне… внесем. Во! П-понял?..

У Пашина была мечта – чтоб жена родила ему обязательно сына; он постоянно говорил об этом, спрашивал, искал, какое лучше дать имя. Ему хотелось какое-нибудь самое русское: «Вавила, может быть? Или Емельян?.. Глеб!.. Петр… Давыд, а?..»

– Новый д… дом! – хвалился он сейчас заплетающимся языком, то и дело сбиваясь на мычание. – Т-только срубили. Смолой пахнет… Крес… крестовый, понял!.. Тут вот это, по это, по Пушкина… Вокруг сад…

– Поздравляю, – отозвался Сергей, веря и не веря услышанному. Конечно, могло вдруг что-то произойти чудесное и появились у Пашина такие деньги. – Молодец…

– Угу, – удовлетворенно кивнул хозяин и отвалился на спинку стула, обмяк; дышал, тяжело сопя, открыв рот.

Мужчина в очках налить еще не предлагал, Даша стояла у плиты безмолвным укором… Сергей решил уйти… Что ж, жалко, конечно, – на столе столько водки, но самому взять и налить неудобно. Пашин уже вряд ли скоро очухается – будет вот так сидеть, бубнить. И переночевать здесь спокойно не получится.

– Ну ладно, – поднялся Сергей из-за стола;

одеваясь, спросил: – Это, Даш, действительно, насчет дома-то?

– А-а, – она устало взмахнула рукой, дескать: слушай его.

– Понятно… До встречи.

Так же тихо, покорно, как и впустила, Даша пошла, чтоб закрыть за ним дверь.

После выпитых сотни грамм в голове пошумливало, хотелось добавить. Сергей шагал к Сане Решетову, у него надеясь переночевать и, может, выпить еще… Проходя по мосту через протоку Енисея, покрытую темным, весенним, а сейчас, ночью, кажущимся совсем черным льдом, вспомнил он тот Енисей, вблизи которого провел прошлую ночь. Усмехнулся невольно пришедшему сравнению, что и течение жизни совсем неодинаково: бывает, живешь медленно, лениво, дни проползают длинные, скучные и пустые, и нечего вспомнить, а потом неожиданно подхватит, завертит, понесет так, что в глазах рябит. Вот неделю не был он здесь, а сколько впечатлений и мыслей новых его наполнило, новые знакомые появились, и казалось, что и дома, и улицы, и мост изменились, словно прошло несколько месяцев с тех пор, как он видел их в последний раз.

За протокой – Новый Минусинск, но и здесь много маленьких домиков, правда, уже двадцатого века: активная застройка началась перед революцией, когда навели через протоку понтонный мост… За частным сектором пошли пятиэтажки, а дальше – девятиэтажные крупнопанельные здания. Сотни теплых желтых окон со всех сторон, люди перед сном выгуливают собак, пацаны заигрались в футбол – истосковались, наверное, за зиму… В одной из этих девятиэтажек живет и Саня Решетов, свободный художник, бывший муж, отец двух детей, бросивший семью и теперь, как и лет двадцать назад, ругающийся с матерью из-за громко звучащей музыки и беспрерывного торчания у Сани приятелей. У него всегда кто-нибудь есть, частенько ночуют художники и другие творческие люди.

А сегодня просто битком…

Открыл Коля Головин, молодой пейзажист, в прошлом году закончивший Суриковское училище. В квартире гудеж многих голосов, воздух уже в прихожей мутный от табачного дыма, пропахший спиртом.

– Отдыхаете? – обрадовался Сергей, раздеваясь. – А где мать Санина?

Коля скорее утомленным, чем пьяным голосом выговорил:

– В больницу легла… мы вот и… пять дней уже…

Двухкомнатная квартира. В зале, который занимает Санина мать, спят сейчас на диване Решетов и резчик по дереву Володька Шаров. В другой комнате, где обиталище Сани, несколько ребят в темноте слушают африканскую музыку. Предложили и заглянувшему к ним Сергею присоединяться, но он поспешил на кухню, где пили и вели оживленную беседу Олег Девятов, однокашник Сергея по училищу, единственный, кажется, в Минусинске рок-музыкант Андрей Рюпин, занимающийся понемногу всеми видами творчества и во всем сомневающийся Олег Филатов, молодой писатель, а в основном газетный репортер Роман Сенчин, а их слушал и глотал поминутно водку декоратор театра Миха Петраченко.

На Сергея, увлеченные спором, почти не обратили внимания; Олег Девятов механически протянул ему стакан, а Петраченко подвинулся на лавке со словами:

– Садись, отстёгивай тапочки. – То есть: давай расслабляйся.

Филатов, бурно жестикулируя, говорил, обращаясь к задумчиво поглаживающему свою пышную бороду Олегу Девятову:

– …Если б я имел все прибамбасы, я б таких вам картинок наделал! А эти вечные поиски, нытьё, что холста нет, красок, – ремесло это просто-напросто, понимаешь! Вот пришло к тебе вдохновение, идея какая-то, а материала под рукой нет, и вот бегаешь, ищешь, как идиот. Нашел, сколотил, натянул, глядь – на это всё вдохновение и ушло. Нет, я сейчас больше склоняюсь…