Девять девяностых
Шрифт:
— Пусть поживет, конечно. Но всё это неправильно.
Муся махнула рукой:
— Скоро сама поймешь. Не подержишь дверь? Чемодан, зараза, не проходит.
Лина гадала: что же такое она должна понять? Ваня вел себя тихо, как рыбка: из школы приходил вовремя, ел, смотрел телевизор. Говорить с ним было мучительно — он отвечал так скупо, как будто тратил с каждым словом не слова, но деньги.
Кстати, о деньгах. Мусе даже в голову не пришло оставить сыну хоть сколько-то — скорее всего, она об этом просто не задумалась. А может, Лина казалась ей обеспеченной — кто знает? Но сбережений
В ее кошельке всегда лежала неприкосновенная купюра — на черный день. Для Лины — вполне крупная. Однажды днем, когда Ваня был в школе, а Лина ехала от ученика, ее как будто дернул кто-то изнутри — проверить кошелек.
Купюры не было.
Лина решила, что сама где-то обронила. Или в магазине вытащили. Расстроилась, конечно, и, чтобы прикрыть прореху в чувстве безопасности, тем же вечером положила в кошелек другую купюру. Номиналом пониже.
Через день исчезла и она.
— Ваня, ты случайно не брал у меня деньги? — спросила за ужином Лина.
Мальчик выронил вилку.
— Нет, не брал, — почему-то басом сказал он. — А много пропало?
Лина промолчала. И не придумала ничего лучше, как спрятать кошелек. Теперь он постоянно лежал в секретере, под ключом, и Лина часто забывала достать его перед тем, как выйти из дома, — всё это было очень неудобно.
— Вас в школу вызывают, — сказал ей Ваня спустя неделю после этой истории.
— Что случилось? — испугалась Лина.
— Математичка. Бесит вообще. Только ко мне придирается, орет.
Лина пошла в школу, представилась тетей. Математичка оказалась прелестнейшей — как из девятнадцатого века. Длинная юбка, волосы зачесаны кверху, бледные пальцы в мелу.
— Не знаю, что делать с вашим Иваном, — развела руками учительница. — У него сплошные двойки! На контрольных пишет только свою фамилию на листе, и ту — с ошибкой. Но ведь он не умственно отсталый. Нужно сидеть с ним дома — и упрямо решать задачи, одну за другой!
Вечером Лина позвала Ваню в кухню, где светлее. Раскрыла учебник. Мальчик послушно сгорбился над тетрадью, от него пахло горьковатым потом. Так пахнут осенние цветы — бархатцы.
— Читай условия, — велела Лина.
— «Призвал царь к себе Ивана и велел помочь ему поделить свое царство:
„Вот тебе карта. На ней всё мое государство, как на ладони. Я на старости лет хочу пожить с Царь-девицей спокойно и потому оставляю себе только 54/90 от своего государства. А остальную часть надо разделить между моими четырьмя сыновьями, чтобы каждому осталась одинаковая по размеру часть. Ты уж их не обижай, Ванюша!“
Пошел Иван со своей бедой к Коню-Горбунку.
Что же посоветовал ему Конек?».
Лина обрадовалась, что задачка такая легкая, но Ваня смотрел в учебник несчастным взглядом.
— Видишь, — решила подбодрить, — задачка про тебя. Про Ивана…
— …дурака, — уточнил мальчик.
Лина смутилась.
— Что мы с тобой примем за единицу?
— Не знаю.
— А ты подумай.
— Не хочу.
— Хорошо, я подскажу.
Она объясняла решение, думая, что на самом деле, скорее, государство принимает свой народ за единицу. Точнее, за ноль.
Но вслух спросила:
— Ты понял? Сколько осталось всем детям?
— Тридцать шесть девяностых.
— И как узнать, сколько достанется каждому?
Ваня молчал. Глаза у него были не голубые, как у Валерия, а ярко-синие.
— На что нужно разделить тридцать шесть девяностых?
— Не знаю.
— Сколько сыновей у отца?
— Да не помню я, сколько сыновей у этого отца! Мне… на этого отца, и на его сыновей, и на коня этого горбатого! В гробу их всех видал, в белых тапках!
Лина заплакала. Занятие окончилось.
А утром, за завтраком, Ваня сказал вполголоса:
— Девять девяностых.
Лина не сразу поняла, о чем он. Но потом просияла — правильно!
— Только надо еще дробь сократить, чтобы ответ был точным. Девять девяностых — это у нас сколько?
— Не знаю, — сказал Ваня. — Одна десятая?
Они занимались теперь каждый вечер, по крошечке отгрызая от каждой из наук. С другими предметами у Вани было не лучше, английский просто отсутствовал — мальчик даже алфавита не знал. Зато он начал разговаривать с Линой — рассказал, как мечтал увидеть мумию в Мавзолее, пока отец не обозвал его идиотом и не объяснил, что эта мумия не имеет никакого отношения к Египту. Рассказал, что умеет ловить мух на лету, — ему нравится, как мухи щекочут лапками ладонь. Рассказал, что деньги он воровал у Лины для того, чтобы отдать долг отцу — Валерий обещал вычесть из него всё потраченное в Москве на репетиторов. Что маму он любит, а отца ненавидит, и желает ему смерти, и представляет эту смерть в подробностях. Что младший брат очень болен, и поэтому родителям не хватает любви на обоих своих детей. Что бабушка раньше любила его, а теперь не хочет даже видеть — ведь он плохо учится и друзей у него нет. Их никогда, за всю его длинную жизнь, не было.
А Лина рассказывала ему, что она очень скучает по своему любимому мужу, который погиб так нелепо и глупо. Что она часто видит во сне умильную морду Льва — он так ловко выпрашивал куски за ужином! Что у нее никогда не будет детей, хотя она еще совсем не старая. Что некоторые вещи нельзя ни отпустить, ни пережить — и время лишь добавляет боли, ведь ты начинаешь забывать тех, кого любил больше всех на свете. Что она потеряла не только одну семью, но и другую, и не может вернуться в город, где живут ее мама и папа. И что научиться решать задачи с дробями — это очень-очень важно, пусть Ваня этого пока и не понимает.
В октябре вернулись из Москвы его родители — Валерий пришел с коробкой конфет и медленно опустил ее на стол.
— Это то немногое, что я могу для вас сделать, — сказал он с ненавистью. — Я вам благодарен.
Конфеты были самые нелюбимые — «Грильяж». В детстве Лина думала, что их делают из гвоздей.
Ваня собрался вмиг и ушел, не взглянув на Лину, — возможно, боялся увидеть, как она плачет. Или же он просто торопился — спешил домой, к родным людям и стенам.
Вечером Лина слышала из-за стены, как орет на сына соскучившийся отец: