Девять девяностых
Шрифт:
Ольга тоже встала с места и теперь махала юбкой, как веером. От нее пахнуло, как от теста для блинов, которое только что завели. Автобус накренился, дернулся и вдруг сделал крутой поворот — люди повалились друг на друга, кто с визгом, кто с матом. Ольга устояла и даже промолчала, только очки сверкнули оскорбленно.
Подруги вышли на главной площади Щита — здесь было всё в точности как на любой другой площади большого уральского поселка. Магазин по кличке «Стекляшка», названный так не то за стеклянные витрины, не то за вожделенные напитки, разлитые в стеклянную же тару. Рядом — заброшенный, никому не нужный храм, а напротив автобусной остановки — школа. Татьяна сможет здесь работать, а Лерочка — доучится, ей остался всего год. Митя, если не поступит, пойдет
— …Храм, между прочим, построен по проекту Малахова, — Ольга уже довольно долго, судя по всему, рассказывала, но Татьяна ее не слушала, осознав вот только этот факт, про Малахова. В Екатеринбурге знаменитый уральский архитектор построил себе дом на краю города, а сейчас край города стал центром.
Главная улица в Щите названа в честь Ленина с усами и бородой — по ней и шли Ольга с Татьяной, то вниз, то в горку. Слева блестела речка, процветшая, как полагается в августе, целыми островками. От каждого дома к реке спускался длинный, как трамплин, огород, по периметру окруженный досками.
— А почему деревня называется Горный Щит? — спросила Татьяна. — Здесь же нет гор.
Ольга задумалась.
— Горы есть. Уральские называются. Ты их просто не заметила — они у нас невысокие.
У Ольги уже лет десять был дом в Горном Щите — остался в наследство от бабки мужа. На той же улице, но по правой стороне хозяева затеяли строительство большого дома, а пол-участка с малухой решили продать. Ольга сразу поняла, кому больше всех в Свердловске нужны изба с огородом в поселке Горный Щит — конечно, Татьяне. Упоминание Алки и Надежды — это так, риторический прием. Изба должна достаться Татьяне: в школе платили гроши, а муж пахал без зарплаты уже год, как, впрочем, и вся страна. Татьяна бралась за любую работу, даже на рынке пыталась торговать, хотя какая из нее торговка? В первый же день выдернули из рук майки, которые дали на реализацию знакомые Алкиных знакомых. Майки — черный трикотаж, золотое напыление. Как надгробные плиты у цыган. Татьяне пришлось выплачивать из своих, просто с кровью выдирала из семьи эти деньги. А ведь она была самая способная из них, профессорша с кафедры стилистики не зря говорила: Татьяна, вам нужно идти в науку, а в школу пусть идет Ольга Нелюбина. Ольга не обижалась на профессоршу, ей не хотелось ни в школу, ни в науку. Она приехала в Свердловск из Бузулука, вышла замуж в конце второго курса — местный парень, математик. Родили двух дочек, Ольга репетиторствовала дома, но без особых стараний. До диплома не дотянула. Татьяна — та дотянула и, как все, по распределению отрабатывала в сельской школе. Вела там не только рус. яз. и лит-ру, как писали школьники в дневниках, но и немецкий, и даже музыку. Музыкальную школу Татьяна тоже закончила на отлично — благодаря маме, которая свято верила не только в счастье труда, но и в то, что девочка должна играть на пианино, а мальчик — на скрипке. Через год Татьяна вернулась в Свердловск и пошла работать в самую обыкновенную, можно даже сказать захудалую школку на ВИЗе. Опять снимала угол — на Февральской революции, в полуподвале.
Литературу она всегда объясняла при помощи языка — не только русского. И не всегда именно ту литературу, которая была в программе. «Вы только не читайте сейчас „Анну Каренину“, подождите лет до тридцати!» — говорила Татьяна ученикам. Разумеется, на другой день все сидели, уткнувшись в «Анну». В самой фамилии Вронского, объясняла Татьяна, есть что-то неправильное, фальшивое — wrong.
Русский же был ее главный, любимый предмет — но и его она вела не по правилам. Причастия прошедшего времени, рассказывала Татьяна детям, вшивые. У отличников рты баранкой: как вшивые? А вы послушайте: приходиВШИй, забраВШИй. И правда. Вшивые! А деепричастия какие? О, это выскочки и зазнайки, всегда якают: убираЯ, обучаЯ! И в прошедшем времени тоже есть вшивые: задумавшись, сделавши, не подумавши.
Для самых глухих к языку были у Татьяны совсем
В рекреации, как называли школкин холл, стоял маленький, точно гном, гипсовый Пушкин — проходя мимо, Татьяна всякий раз гладила его по белым холодным волосам. Не грусти, брат Пушкин!
— Зачем вы его гладите? — спросил родитель девочки Эли из пятого «в».
— Мне кажется, ему здесь холодно. И одиноко.
Родитель впечатлился, потом — влюбился. Дальше случилась неприятная для всех история с разводом, девочку Элю перевели в другую школу, а Татьяне вкатили строгий выговор с занесением в личное дело. После чего она вышла замуж, потому что тоже влюбилась — и родитель девочки Эли стал ее мужем, а также родителем Мити и Лерочки. Сутулый умный Митя и Лерочка, о которой учителя честно говорили, что она звезд с неба не хватает. Разве что в английском.
— А зачем вообще хватать звезды? — смеялась Татьяна. — Пусть остаются на небе.
Элю она упорно привечала, звала в дом — теперь он был у нее, пусть и не такой, о каком мечтала, зато свой, точнее, конечно же, — мужа. Она покупала ей подарки, объясняла про Вову в середине слова, но Эля так никогда и не простила свою учительницу — раньше самую из всех любимую. Она ее так любила! Феей считала и даже не верила долгое время, что Татьяна Степановна, как все, ходит в туалет — пока не встретила ее однажды на выходе из кабинки. На двери была намалевана красная буква Ж, похожая на растрепанный веник.
— …Вот он, смотри! — Ольга не утерпела, издали показала Татьяне дом. Он стоял на углу и вид имел неказистый. Бревенчатая избушка поставлена, как часто на Урале, на голую землю, на четыре камня. Два окна смотрят на скат и не видную из-за него речку, еще одно — на улицу Ленина-с-бородой. Палисадник окружен забором — как будто лыжи составлены одна к другой. Замшелая шиферная крыша, дряхлые ворота.
Дом угрюмо молчал, не спешил откровенничать с Татьяной. Ему было что скрывать, как, впрочем, и двухкомнатной квартире в Свердловске, куда муж привел ее жить двадцать лет назад. О, то была особенная квартира — злая, разобиженная, несчастная.
Поначалу Татьяна всерьез решила, что квартира ее ненавидит: и полки на голову падали, и поскальзывалась на ровном месте, и вещи пропадали, нужные книги и учебники — вдруг просто исчезали и далеко не всегда появлялись снова.
Мама, Мария Петровна, ставшая к старости верующей, советовала освятить квартиру, но в то же время совсем не по-христиански размышляла:
— А может, сделано здесь на тебя, Таня? Как ни крути, отца ты из семьи увела.
Мама не приняла зятя, она даже внуков любила не так, как могла бы. Татьяну это не печалило — ей сполна хватило маминого внимания, чтобы желать такого своим детям. А квартира боролась с ней целый год — и однажды, когда в очередной раз прорвало трубу в ванной, именно в тот день, когда ждали гостей, Татьяна решилась на серьезный разговор.
Выглядело это, конечно, нелепо: беременная Татьяна стоит в коридоре и гладит рукой стену:
— Ну что ты, в самом деле? Почему ты меня не любишь? Тебя обижали, я знаю. Не заботились. Запустили. Теперь всё будет по-другому. Я сама — совсем другая. Хочешь ремонт? В комнатах сделаем побелку и накат. Серебристый. Или золотистый? Какой хочешь?
Квартира призадумалась. Помолчала пару дней. А потом решила поверить хозяйке — и не пожалела. Татьяна с нежностью думала о своем городском жилище — никогда не скупилась на то, чтобы порадовать квартиру подарком. Ну и ремонт, конечно, сделали с тех пор не один. Беленые стены с накатом, модным в семидесятые, опять оклеили обоями, да и те обои — уже в прошлом. На заводе мужу обещали четырехкомнатную, но как-то слишком уж долго обещали — поэтому Татьяна затеяла еще один ремонт. Всё делала, как всегда, сама — потому что умела всё, спасибо маме.