Девять опусов о зоне
Шрифт:
Профессор, поглощенный усиливающейся болью, тупо смотрел вперед.
Он не мог ни говорить, ни думать. Состояние его было предшоковым.
Позволю себе вмешаться. Глава эта близится к завершению, все вскоре вполне разрешится, так что позволю. Тем же читателям, которых я уж очень разозлил, делаю уступку: все мои рассуждения будут набраны другим шрифтом, выделены, и вы сможете автоматом их перескакивать, не отвлекаясь от сюжета. Ну, а читатель вежливый, интеллигентный, привыкший к последовательности, порядку… Такому читателю я ничем помочь не смогу.
Я вот что хотел сказать. Автор обычно отождествляет себя с героем.
– отождествлять себя с Дормидоном Исааковичем в сложившейся ситуации…
А профессор в это время находится в новом помещении. Это бетонный стакан с бетонным же полом, тут нельзя ни сесть по-человечески, ни, тем более, лечь. Можно стоять, полусогнувшись. Стоять, когда твои руки скованы за спиной, неприятно.
Тем не менее, профессор пытается думать. Для него уже абсолютно ясно, что доставшееся ему тело некоего Гоши, имеет только одно положительное качество – отменное здоровье. Вернее, два положительных качества – здоровье и отсутствие геморроя. В остальном же это тело сулит ему многие неприятности.
Из дальнейших выкриков человека за столом профессор составил небольшой реестр грехов Гошиного тела. Насторожил его грех последний, Гоша где-то угнал самосвал, на котором врезался в легковую машину "Жигули", водитель "Жигулей" умер. Фотографии искалеченных "Жигулей" и их водителя были профессору продемонстрированы. Если бы не одуряющая боль в руках, Дормидон
Исаакович взвыл бы, как раненый слон. На фотографии он опознал себя.
И, если верить следователю, Дормидон Исаакович Брикман скончался сегодня утром в реанимационном отделении областной клиники.
Бойкое сознание профессора в момент аварии чудесным образом переместилось в тело его убийцы, бандита Гоши, для которого тюрьма – дом родной. Переместилось, вытеснив всякое знание о старом хозяине.
Некая самостоятельность рук и прочих членов была всего лишь остаточной памятью тела, своеобразным динамическим стереотипом, чисто рефлекторной памятью спинного мозга.
Все это было абсолютно ненаучно, бессмысленно, абсурдно, но это было, о чем мрачно свидетельствовали наручники, бетонные стены тюремного карцера, следователь за канцелярским столом, люди в форме с длинными дубинками. Тюрьма не вполне соответствовала профессорскому представлению о ней, но факты подтверждали ее реальность.
Профессор понимал, что пытаться настаивать на идентификации его в качестве Брикмана Д.И. бессмысленно. Его просто не станут слушать, полагая, что хитрый Гоша симулирует сумасшествие, "косит" на языке тюрьмы. (Профессор уже начал осваивать непривычную терминологию, память отложила в закоулке мозга небольшой словарик: косит – симулирует, сушняк – заварка чая, кандей – нехорошее помещение в тюрьме, содержанием в котором наказывают ослушников.)
Но вот линию поведения профессор пока еще не выработал. Признать себя Гошей, которого, похоже, знают тут и заключенные, и надзиратели, – попасть в неловкое положение при встрече со знакомыми. А при грубости здешних нравов подобная встреча может привести к результатам непредсказуемым и явно отрицательным.
Утверждать, что он профессор Брикман? Тоже неэффективно.
К моменту появления надзирателей профессор решил проявлять симптомы полной амнезии –
Бармалей. Эту оригинальную кличку профессору еще предстояло узнать.
ОПУС ВТОРОЙ (КАЛИНИНГРАД. ШТРАФНОЙ ИЗОЛЯТОР)
"Судьба человека – это нрав его."
Аристотель.
Профессор несколько ошибался. Помещение, в котором он в данный момент не мог выпрямиться, называлось не кандеем, а стаканом, своеобразным отстойником для временного содержания заключенных. А в целом дом, в котором он осознал свое странное перевоплощение, назывался следственным изолятором, СИЗО или, в просторечии – тюрьма, кича, кичман. В карцер, именуемый среди заключенных кандеем,
Дормидону Исааковичу еще предстояло попасть.
Надо сказать, что наша великая держава очень любит всякого рода отстойники, только именует их по разному. Например, в аэропорту пассажиров загоняют в комнату, отделенную от зала ожидания группой охранников, а от летного поля – мощными дверями. В комнате этой, как правило, нет ни стульев, ни туалета, ни вентиляции. Выдерживают там пассажиров в зависимости от подготовленности самолета к полету, от
30 минут до двух часов.
Приемные многочисленных начальников гигантского социалистичес-кого аппарата управления представляют собой отстойники с сидениями. Уровень удобств колеблется в зависимости от ранга начальника.
Медицинские учреждения в качестве отстойников используют длинные коридоры. Люди сидят перед дверями врачей в этих коридорах днями, чаще, правда, стоят, так как сидений катастроф-ически не хватает. И, порой, выздоравливают, так и не зайдя на прием.
Роль отстойников у нотариусов и адвокатов чаще всего играют лестничные площадки. (Представители этих профессий почему-то не любят первые этажи и располагают свои кабинеты повыше).
Отстойники в домоуправлениях разнообразны и варьируются от лестничных площадок до тоскливых коридоров с облезлыми досками соцобязательств.
Любопытны отстойники паспортных столов милиции. Там ожидаю-щих развлекают демонстрацией различных милицейских дел: от конвоирования преступников до разбирательств с беспризорниками.
Но вернемся к стакану-отстойнику, откуда выводят скрюченного профессора, награждая его укоризненными тычками и фразами:
– Ты че это, Гоша, опупел, что ли? Всегда такой фартовый зэк был, а тут чернуху гонишь вовсе не по делу. Чего косить, если срок все одно на тебя повесят? Да и бузишь не по делу…
Профессор движется между охранниками и пытается найти аналоги произносимому в привычной ему литературной речи великого русского языка. Ему так не хватает сейчас солидных словарей Даля, Ожегова, но и эти корифеи российской словесности могли спасовать перед жаргоном советских тюрем.