Девять писем для Софии
Шрифт:
– Дедушка, скажи мне, я… творец? – испуганно спросил мальчишка. Дедушка прервал работу, бросил на внука внимательный ласковый взгляд и рассмеялся.
– Ты чудак! – Васильков-старший потрепал мальчика по голове. – Ещё не время говорить об этом. Позволь, я закурю, – и он вытащил из кармана холщового плаща старую добрую трубку, служившую ему утешением в самые тяжёлые годы.
Мальчик нахмурился и даже с негодованием топнул ногой. И почему эти странные взрослые вечно откладывают жизнь на потом?
– Когда же придёт время?
Гончар выпустил на волю несколько колечек дыма, расслабился, прикрыл глаза от наслаждения и заговорил –
– Ты сам это почувствуешь, дорогой. Тебя охватит великий жар, и ты упадёшь на колени, сложишь ладони вместе, воздашь молитву… Тогда явится вдохновение – и всё случится, как нужно.
– Но почему оно не может случиться прямо сейчас? – Аким поджал губы и нетерпеливо заёрзал на стуле. – Почему мне приходится ждать?
– Потому что вся наша жизнь – сплошное ожидание. Мы ждём, когда подойдёт наша очередь в магазине, мы ждём, когда придёт нужный поезд, мы ждём, когда любимый человек скажет нам: «Я тоже…» Ты хочешь слишком многого, когда тебе ещё недостаёт опыта. Запомни: чтобы раз создать великое, нужно семь раз сделать что-то совершенно незначительное…
Мальчишка вспыхнул.
– А ты? Почему ты до сих пор не создал ничего великого? Или ещё не время? – он знал, насколько беспощадными были эти слова, но всё равно не мог остановиться. Ему была нужна истина, и не когда-нибудь, а здесь и сейчас. Гончар выпустил ещё несколько колечек дыма и, даже не изменившись в лице, ответил:
– Не все рождены творцами. Я не художник, а мастер. И ничего уже не изменить. Такова судьба, – его голос оставался таким же спокойным, как и был, словно он действительно смирился и вопросы внука ничуть его не обидели.
«Всяк сверчок знай свой шесток», – ещё одна фраза, которую любил повторять мудрый гончар.
– А я? Как мне понять, кто я? – совсем разволновался мальчик. Дедушка щёлкнул его по лбу:
– Мы возвращаемся к началу нашего разговора. Я могу повторить тебе, что ты чудак, но вместо этого скажу: работай – и однажды ты всё поймёшь. Твоё желание – треть успеха, везение – крупица, а труд – основа.
Аким Антонович поднялся с неудобного табурета, сцепил руки за спиной и подошёл к окну. За пыльным стеклом едва ли можно было увидеть истинное отражение хмурого города. Впрочем, разве отражения имеют что-то общее с истиной? Нет ничего подлинного в этом мире. Всё искажается, проходя через призму нашего восприятия. И то, что выглядело прекрасным, однажды покажет свой уродливый облик. Разумеется, иногда всё происходит с точностью наоборот, но это не изменит сути: жизнь – ужасно неправдоподобная штука.
– Я и не знал тогда, что мой дедушка был счастливым человеком. Мне думалось, что невозможно довольствоваться малым и при этом верить в какое-то счастье… Я думал, он скрывает от меня свою боль… Думал, что нет ничего важнее в жизни, чем стать настоящим художником… – он похлопал себя по карманам рубахи в поисках очередной сигары, но они оказались пустыми. – И всё же дедушка был прав, – шумно выдохнул Васильков. – У каждого своё предназначение. Кто-то рождён быть всего лишь мастером. Но так сложно свыкнуться с этой мыслью! – он запрокинул голову и едва слышно застонал. Это были муки художника, который стал жертвой крушения хрупких идеалов.
Я сидела на кухне рядом с ним и молчала. Возможно, мы уже давно в аду, вот только почему-то до сих пор не знаем об этом. Васильков резко обернулся. На сухих губах змеилась дьявольская улыбка – вот-вот снимет маску и выпотрошит
– Я всегда стремился к чему-то большему… Чёрт возьми! Я ведь воображал себя вторым Микеланджело! А может быть, даже лучше… – странная улыбка исчезла с его губ, и он снова превратился в несчастного старика с непростой судьбой. – Я всегда знал, что главное творение – ещё впереди. Вот почему я погубил свою семью. Продолжал верить в детские мечты и упустил самое важное, – Аким Антонович облокотился на подоконник и закрыл руками лицо.
Когда-то и сам Васильков познал такую же невероятную любовь, которая однажды навеки связала его родителей. Дина Болотникова – красивая девушка с пшеничными волосами – дебютировала в спектакле «Кармен». Тогда у неё ещё не было глубокой складки между бровями, настороженного взгляда и поджатых губ. Она умела танцевать всю ночь напролёт, не чувствуя усталости, точно сильфида с крыльями за спиной, и много улыбалась. Дина всегда улыбалась, тянула руки ввысь, закрывая глаза, и звонко смеялась над неуклюжими попытками Василькова повторить её дивный танец. Рядом с ней Аким забывал о существовании времени. Он даже не верил, что она настоящая и соткана из простой человеческой кожи. Скорее, эта талантливая молодая актриса напоминала фею, зачем-то сбежавшую из рая. Вместе они творили глупости, гуляли по крышам, пели песни, притворялись нищими, обнявшись в переходе, пытались обогнать ветер и обменивались репликами из шекспировских пьес. Как же так вышло, что такая жизнерадостная девушка превратилась в вечно недовольную женщину с тёмными кругами под глазами и искалеченной судьбой?
После рождения дочерей ей пришлось бросить театр и устроиться на работу в суд. Из талантливой актрисы, подающей надежды, она превратилась в угрюмого секретаря. Но Дина ни о чём не жалела, потому что сделала это ради малютки Софии, которая родилась слишком хрупкой и слабой. Когда дочь погибла, безутешная мать стала тенью, угрюмым призраком, мечтающим поскорее расстаться с этим подобием жизни и получить вечный покой. Она бросила работу в суде и почти не выходила из дома. Спустя какое-то время Дина начала шить на заказ. Она пыталась хотя бы чем-нибудь себя занять, но всё равно не могла стать прежней. Дина не желала слушать робкие доводы мужа о том, что они всё-таки должны рассказать обо всём Виктории. Тяжёлый груз выносить куда легче, если его разделить с другими… «Ты меня убиваешь!» – кричали её воспалённые веки, хищные зрачки и потрескавшиеся губы. Дина, заламывая руки, бросалась на холодный пол и билась головой о диван, словно это могло залечить сердечные раны. Она разбила все прежние мечты, как старое зеркало, и просто приготовилась к смерти, видя в ней желанное избавление от страданий. Но ничего не выходило – муж останавливал её всякий раз, когда она заносила нож над запястьем. Тогда Дина оставила мужа – сразу после того как её дочь навсегда покинула родительский дом.
– У Тори начались панические атаки, – Аким открыл холодильник и вытащил полупустую бутылку коньяка. Он выпил остатки алкоголя залпом и вытер влажные губы рукавом. – Мы не знали, что с ней делать. Временами нам казалось, что она вот-вот умрёт. Единственное, что её спасало – это мюзиклы. Вот почему мы не могли противиться её желанию… – он застучал по столу. Пальцы с пожелтевшими ногтями нервно скользили, поднимая пыль. Я трижды чихнула – моя аллергия дала о себе знать, я начала задыхаться в этой грязной душной квартире.