Девять принцев Амбера
Шрифт:
— А-а, понимаю. Мне просто стало любопытно. Посвети-ка мне, чтобы я снова мог попасть домой.
— Хорошо, — согласился я, беря в руки предпоследнюю спичку. — Но в следующий раз, когда вы захотите навестить меня, приходите со своим собственным освещением, потому что мне светить будет нечем. Спички кончились.
— Ладно.
Я зажег спичку, он уставился на свой рисунок, подошел к нему и опять исчез.
Я быстро повернулся и посмотрел на Маяк Кабры прежде, чем спичка погасла. Да, в этом рисунке чувствовалась сила. Та самая сила.
Сослужит
Я был уверен, что нет. Мне всегда нужно было долго концентрироваться, чтобы использовать Карту как способ побега.
Что тут можно поджечь? Солома слишком сыра и может не загореться. Это просто ужасно — иметь выход, дорогу к свободе так близко, и не иметь возможности ею воспользоваться.
Нужен был огонь, который продержится хотя бы чуть дольше спички.
Мой матрас! Льняной, набитый соломой тюфяк был высушен моим собственным теплом за долгие месяцы — эта солома уж точно будет гореть значительно лучше, да и лен тоже неплохое топливо.
Я расчистил перед собой пол до самого камня. Поискал заостренную ложку, чтобы вспороть матрац. Черт возьми этого старикашку! Дворкин унес ее с собой. В ярости я принялся раздирать матрас голыми руками.
Наконец послышался треск рвущейся ткани, и я вытащил из середины — ура! — сухую солому. Я сложил ее небольшой кучкой, а рядом положил клочья льна в качестве дополнительного топлива, если оно понадобится. Чем меньше дыма, тем лучше. Он только привлечет внимание, если вдруг мимо пройдет стражник. Однако, это маловероятно, потому что пищу мне уже принесли, а кормили здесь один раз в день.
Я зажег последнюю драгоценную спичку и заставил с ее помощью разгореться спичечный коробок, в котором она лежала. Горящий коробок я положил на солому.
Почти что ничего не вышло. Солома оказалась более мокрой, чем я предполагал, хотя я и достал ее из самой середины матраса. Но в конце-концов и в ней затеплился трепетный огонек. Для этого мне пришлось сжечь два пустых коробка, и я был очень рад, что догадался не выбросить их.
Швырнув в огонь третий пустой коробок, я выпрямился, держа солому в руках на полотне и уставился на картину.
Стена осветилась, когда пламя поднялось выше, и я сконцентрировался на башне и начал вспоминать ее. Мне показалось, что я услышал крик чайки. Подуло свежим прохладным бризом, напоенным солоноватым запахом моря, и по мере того, как я всматривался, картина постепенно становилась реальным местом.
Я бросил загоревшееся полотно на пол, и пламя утихло на минуту, затем разгорелось с новой силой. Все это время я ни на секунду не отрывал глаз от рисунка.
Волшебная сила все еще оставалась в руках великого, сумасшедшего Дворкина, потому что вскоре маяк стал таким же реальным, как и моя камера. Затем он стал единственной реальностью, а камера — всего лишь Отражением за моей спиной. Я услышал плеск волн и ощутил ласковое прикосновение полуденного солнца.
Я сделал шаг вперед, но нога коснулась не огня.
Я стоял на скалистом песчаном уступе
Я больше не был узником.
10
Я подошел к маяку и взобрался по каменным ступеням, ведущим к двери его западного входа. Высокая, широкая, тяжелая дверь была водонепроницаемой. К тому же она была заперта. Позади примерно в ярдах трехстах, находилась небольшая бухта. В ней были привязаны две лодки. Одна
— обычная, весельная, другая — легкий парусник с кабиной. Они мягко покачивались на волнах, и на них светило яркое красивое солнце. Я остановился ненадолго, любуясь на них. Прошло так много времени с тех пор, как я видел что-либо подобное, да и вообще что-либо, что эта обычная картина показалась мне фантастической, и я с трудом подавил рыдание, готовящееся вырваться из груди.
Я отвернулся и постучал в дверь.
После того как, по моим расчетам, прошло довольно много времени, я снова постучал.
В конце-концов внутри кто-то завозился, а потом дверь распахнулась, заскрипев на ржавых петлях.
Жупен, хранитель маяка, смотрел на меня, как бы изучая, налитыми кровью глазами и изо рта у него пахло виски. Он был примерно пяти с половиной футов ростом, но такой согбенный, что напоминал мне Дворкина. Борода была такой же длины, как у меня, поэтому, естественно, казалась длиннее, и она была пепельно-серого цвета, если не считать нескольких желтых пятен у самых пересохших губ. Кожа была пористая, как апельсиновая кожура, а ветер и солнце так обветрили и сожгли ее, что она напоминала приятный цвет старинной мебели красного дерева. Как и большинство плохо слышащих людей, он говорил очень громко.
— Кто вы? Что вам нужно?
Ну, раз уж я настолько неузнаваем в теперешнем состоянии, то не помешает сохранить инкогнито как можно дольше.
— Я — путешественник с юга, и совсем недавно потерпел кораблекрушение, — сказал я как можно более жалобным тоном, — Много дней меня носило по волнам; мне повезло и я ухватился за большой кусок дерева, и вот вынесло сюда, на этот берег. Я проспал на песке все утро. Только что я пришел в сознание и нашел в себе достаточно сил, чтобы встать и подойти к этому маяку.
Он сделал шаг вперед и взял меня за руку, второй рукой обнимая за плечи.
— Входи, входи же, — говорил он. Обопрись на меня. Ну ничего, ничего, все обойдется. Пойдем со мной.
Он привел меня в свои комнаты, в которых царил на удивление страшный беспорядок. Они были завалены старыми книгами, картами и всевозможными навигационными приборами. Он и сам-то не очень твердо держался на ногах, поэтому я старался наваливаться на него не очень сильно, достаточно только для того, чтобы поддержать его в убеждении, что я полностью истощен. С этой же целью я с трудом оперся о косяк двери.