Девятнадцать секунд
Шрифт:
Я встал, принял душ, побрился. И поехал на работу. Я без труда выполнял привычные ежедневные действия, но в то же время какая-то часть меня по-прежнему оставалась в коридоре, мучимая вопросом: как могло случиться, что Сандрин погибла, если она не пришла на наше свидание? Тем не менее, она погибла, и все об этом знали, это знала даже печатная пресса, которая опубликовала список жертв, знали и мои коллеги, у каждого из которых в руках была газета, а выражение лица было сокрушенным, уклончивым и так сказать благоприличествующим (дальше я не стал подбирать эпитеты, чтобы не разразиться смехом).
Молодую девушку звали Софи. На фотографии она была совсем девчонкой, с косичками,
С другой фотографии на меня весело смотрела Сандрин. Красивая, как всегда.
Потянулись дни и недели, когда я, вперившись глазами в экран компьютера, производил те же математические операции, что и раньше, как будто ничего не произошло. Я крепко взял себя в руки.
Это продолжалось до вчерашнего вечера.
Самым трудным было в конце дня возвращаться домой. Обычно я всеми силами оттягивал это испытание. Я ужинал в каком-нибудь кафе, потом бродил по улицам, переходил из бара в бар и оказывался дома уже ночью, чтобы завалиться спать, не зажигая слишком много света. Теперь в квартире царил беспорядок, но я не пытался с ним бороться, потому что он создавал хоть какую-то иллюзию незнакомого места.
Я больше страдал от отсутствия Сандрин, чем от ее смерти. В глубине души я не верил в ее гибель. Она меня бросила, а все остальное было просто дурным сном, ниспосланным мне, чтобы поселить в моей душе печаль. Но напрасно: как раз печали у меня не было. Ну, то есть того чувства, которое люди обычно испытывают, когда теряют своих близких. Нет, не похоже, чтобы я был опечален. Я был зол – это да. На Сандрин. На себя. На эту глупую идею назначить свидание именно в этом месте и в это время. Даже на ЗЕВСа, который тогда меня словно околдовал. Смертным всегда следует остерегаться божественных чар.
Я почти желал испытать эту скорбь, ускользавшую от меня. Мне казалось, что она поможет мне снова обрести душевное равновесие. Поэтому я набрал номер, который оставили мне полицейские. Мой звонок несколько раз переводили (в паузах звучала веселая музыка), и в конце концов я узнал голос Стриженого. Закончив разговор, я поблагодарил его и повесил трубку. После чего я попытался осмыслить то, что он мне сказал.
На мой первый вопрос он ответил так:
– Мы вас не вызвали потому, что с нами связалась семья жертвы. Они прочли сообщение в газете, и ее брат по собственной воле пришел ее опознать. Впрочем, это было не сложно благодаря родимому пятну на шее, о котором вы нам сказали, и наличие которого подтвердил этот господин.
И на второй вопрос:
– Тело забрали. Ее должны были похоронить в провинции, в семейном склепе.
Я представил себе Сандрин, такую безучастную, в окружении всех этих призраков прошлого, о которых она прежде и слышать не хотела, сопровождаемую целым кланом залитых слезами родственников. Тех самых, которые ее на порог не пускали после того, что она сама, смеясь, называла «великим расколом в восемнадцать лет», предпочитая, однако, никогда не говорить о душевных ранах, полученных в результате этого рывка к независимости.
Мне кажется, что только сейчас я осознал, что Сандрин на самом деле умерла. Что ее тело разрушилось, а душа отлетела. И только сейчас началось мое горе.
А еще, тем вечером я внезапно испытал желание спуститься в метро.
Выйдя из бюро, я, вместо того чтобы слоняться по улицам или приступить к ежедневному обходу баров, направился к станции Насьон и, оказавшись на перроне, уселся на то же самое место, которое я занимал в день, когда видел
И впервые с тех пор, как мир остановился, я что-то почувствовал. Мне показалось, что я нашел свое место. Мне даже стало легче дышать. С моих ног словно упали чугунные гири. Моя жизнь наконец вошла в нормальное русло.
Я заплакал. И плакал долго.
Я просидел в метро до закрытия и смотрел, как пассажиры прибывают на станцию, ждут поезда, садятся в вагон, выходят, смеются, разговаривают – как будто Сандрин не умерла. Как будто однажды днем молодой человек в желтой куртке не заложил бомбу и от взрывной волны моя голова не пошла вразнос.
***
Я вернулся туда на другой день, и все следующие дни тоже. Находиться там стало для меня необходимостью, такой же, как потребность в сне. Я садился на свое место и словно становился невидимым.
Так продолжалось до вчерашнего вечера. Хотя это могло бы длиться намного дольше. Годы. Но, как бы то ни было, все имеет конец, рано или поздно.
И он настал вчера вечером.
Впрочем, этот вечер ничем не отличался от других, что сменили друг друга с тех пор, как расследование было прекращено.
Когда я узнал, что дело закрыто, я больше не мог довольствоваться созерцанием того, как люди садятся на поезда и сходят с них. Я обязан был продолжить расследование.
Потому что я был единственным, кто знал. Я видел, как тот парень вышел из вагона в самую последнюю секунду и без своей сумки. У этого молодого-человека-со-спортивной-сумкой ничего не было в руках, когда он шел по платформе к выходу. Это был он. И, возможно, он намеревается провернуть свой трюк еще раз, почему нет?
По радио и в газетах прошли краткие сообщения, в которых полиция с уверенностью заявляла, что человек, заложивший бомбу в метро, сам погиб при взрыве. Не вызывает сомнений, что бомба сработала раньше, чем рассчитывал преступник, в результате чего он не смог вовремя скрыться. По заключению баллистической экспертизы, эпицентр взрыва находился возле ног одной из жертв. Однако этот человек, преподаватель университета, уже ранее был известен полиции как один из членов городской радикальной группировки, вдохновляемой идеями ситуационизма[14], и даже состоял на особом счету как потенциально опасный. Вызванные в полицию, его товарищи после длительного допроса были в конце концов отпущены. Очевидно, террорист действовал в одиночку; не вызывает сомнений, что его поступок стал следствием психологического срыва, спровоцированного переутомлением. Чтобы показать, что ни одна деталь не ускользнула от внимания следствия, дополнительно сообщалось, что было проведено специальное дознание в среде столичных гомосексуалистов, к которым принадлежал подозреваемый.
Понятно, что одновременно быть марксистом, преподавателем университета и гомосексуалистом – это уже перебор, поэтому такой человек является идеальной находкой, чтобы повесить на него любую вину. Но это только если не знать того, что знаю я. То есть если не знать всей правды.
Как бы я хотел вернуться назад, в то мгновение, когда тот парень еще стоял около меня, всего в нескольких метрах. Я бы бросился на него, свалил на пол и сдал бы его службе безопасности. Я все бы предотвратил. Девушка продолжала бы смеяться, профессор не был бы несправедливо втоптан в грязь, Сандрин любила бы меня по-прежнему.