Девятые врата
Шрифт:
— Я? Где я мог стоять…
— Наверное, далеко, иначе бы вы запомнили номер!
— Нет… я был близко… то есть…
— То есть?
Молодой человек вскочил, бросился к вентилятору и выключил его.
— Из-за этого шума я ничего не слышу! — Он махнул рукой. — Я не помню номера и не знаю, кто сидел в той машине!
— Да, но в «Волге»? Ведь «Волга» остановилась, шофер вышел и взял ребенка… Вы, наверное, подошли ближе.
— А для чего вам номер «Волги»? Ведь виноват не ее водитель.
— Да, но, может, как раз он запомнил номер «ЗИЛа»!
— Ничего он не запомнил.
— А откуда вы это знаете?
— Я…
Редактор удивленно развел руками.
— Так, значит, это вы спасли ребенка. К чему же такая скромность? Зачем вы это скрывали? Теперь все ясно. Вы описали этот случай в своем рассказе, только иначе, в другой обстановке… понятно…
Юноша молчал. Он опять вернулся к желтому креслу и утонул в нем.
— Бедный мальчик… — проговорил негромко редактор, подходя к стене и отгибая штору, — катил свой самокат…
— Он ехал на велосипеде!
— Дальше, — редактор резко обернулся.
— Наверное, учился ездить… потому что вел велосипед зигзагами… Он напугал меня, и я затормозил.
— А те, в черном «ЗИЛе», обогнали вас и наехали на него!.
— Обогнали и наехали, — словно эхо, повторил парень.
— Удалось спасти мальчика? — Глаза редактора с вопросом и надеждой устремились к юноше.
Тот молчал.
— В какую больницу вы отвезли его? — спросил редактор, думая про себя, что везти раненого из Пасанаур в Тбилиси было бы не очень умно. Слишком далеко. — В какую больницу? — повторил он, тяжелыми шагами подходя к креслу. — Не помните? — Страшное подозрение закралось ему в душу. — Что вы молчите!
— Я никуда его не отвозил! — закричал юноша и вскочил как безумный.
Редактор вздрогнул, но не отступил.
— Не кричите! Отвечайте, куда вы дели ребенка.
— Я никуда не отвозил его… Если бы я это сделал, если бы!..
— А что, что вы сделали?!
— Я тоже, тоже не остановил машину. — Молодой человек прикрыл лицо руками и застонал.
Наступила мертвая тишина, когда кажется, что ничего на свете не происходит, только время идет быстрее и неумолимее, чем обычно. Оба долго стояли, будто окаменев. Наконец юноша заговорил, с трудом подбирая слова:
— Я не мог, я никак не мог его забрать.
Редактор подошел к своему столу, сел, перекинув ногу за ногу, и взглянул на потолок.
— Вы сами скажите… Вот вы, опытный человек, вы много видели, много читали, — юноша почти плакал и, согнувшись, беспомощно протягивая руки, приближался к столу, — ну, скажите сами, если бы я остановил машину и забрал его, кто бы мне поверил, что это не я, что не я на него наехал… Что я только хотел его спасти, разве в это кто-нибудь поверит?!
Редактор молчал, так же упорно глядя в потолок.
— Вы скажите… вы сейчас думаете, что по отпечаткам шин милиция отыскала бы настоящего виновника, но ведь там был бы только след моей машины — я затормозил, а не он… Вы молчите. Но кто мне поверит, кто, что не я наехал на ребенка. Я бы не смог доказать своей правоты…
— Зачем вы солгали в рассказе? — спросил редактор, обращаясь к потолку.
— Я хотел… — Глаза юноши засветились невесть откуда взявшейся радостью. — Я хотел хотя бы в рассказе представить то, чего не смог сделать в жизни… Я хотел обмануть себя… И даже поверил, поверил тому, что написал…
— Я спрашиваю, почему вы солгали в рассказе?!
— Вы думаете, я не хотел написать правду? Если бы вы знали, как ужасны муки совести! Я не спал, не улыбался
— Куда вы явились?! — Редактор снова вскочил и грозно взглянул на внезапно сжавшегося юношу. — Вы еще ни слова правды не сказали! — пронзительно зашептал редактор, словно чувствуя, что для выражения гнева ему не хватит голоса, — ни слова!.. Сначала подсунули мне этот рассказ, потом заявили, что все это не выдумка, а истинное происшествие. Потом выяснилось, что вы сами сидели в «Волге» и отвезли ребенка в больницу, потом вы признались, что никуда его не отвозили и вообще не думали останавливать машину! — Редактор уже кричал и так размахивал указательным пальцем, будто хотел скинуть его, избавиться — и не мог… — Теперь я ничему не верю!
— Послушайте…
— В т о й машине сидели вы!
— Что вы говорите!
— Да-да, вы сидели в т о й машине, и вы наехали на ребенка.
Юноша внезапно подался назад, выпрямился, как пружина (редактор не представлял себе, что он так высок ростом), лицо у него вспыхнуло, кулаки невольно сжались, и он холодно произнес:
— Не говорите глупости! Подумайте, о чем вы говорите! Вы никогда бы не узнали этой истории и никто никогда бы не узнал, если бы не рассказал я сам… Меня это мучило, и я решил открыться кому-нибудь. Мне хватает своих переживаний. Я сам расплачиваюсь за свой проступок, за то, что я забыл, что я человек… Теперь я признался, покаялся. Вы можете не прощать меня, и другие тоже… Но мне все равно стало легче… Я… Я больше не чувствую себя виновным…
Юноша быстро повернулся и вышел из кабинета, но перед глазами редактора еще долго стояло его бледное лицо.
В оставленную открытой дверь заглянул ответственный секретарь.
— Что случилось с этим юношей? — спросил он, но заметив, что редактор взволнован, не стал дожидаться ответа и перешел к делу. — Вот материал о Хиросиме. Все-таки придется сокращать!
Редактор, словно оглушенный, застыл на своем стуле, обхватив голову руками. «Я не чувствую себя виновным», — звучали в ушах последние слова странного посетителя. «Почему людям кажется, что если они покаются в своих преступлениях, — им все прощается? — думал он. — Почему они думают, что жертва — будь то бессонница, или голод, или другие муки — принесет облегчение тому, кто по их милости никогда больше не ощутит ни голода, ни бессонницы?»
Редактор видел, как в комнату вошел секретарь, слышал, что он что-то говорил, но понял только одно слово — Хиросима! Секретарь говорил о Хиросиме.
И он опять вспомнил летчика, который стер с лица земли больше ста тысяч живых людей, сдул целый город, как одуванчик, и потом пошел в монастырь искупать грехи…
«Какой же великодушный бог должен быть у такого грешника!»
И вокруг опять все погасло, и только уже знакомая картина выплыла из глубины воображения. Эта картина была горяча, так что к ней нельзя было прикоснуться, она была желто-белая… В центре ее возвышалась огромная голая гора, тоже желто-белая. На вершине ее стоял монастырь, и по желто-белой раскаленной тропинке шел, согнувшись в три погибели, монах в ослепительно сверкающей золотой рясе с мутными красными пятнами… Внизу, у начала тропинки, клубилась пыль… По подъему шли и другие, и они тоже были в золотых, запятнанных кровью рясах…