Девятый Будда
Шрифт:
Самдап покачал головой и молча пошел дальше. Он знал, что шоколад не снимет усталость. Он не капризничал. Он действительно устал, и для того, чтобы укрепить его дух и тело и подготовить их к тяготам предстоящего дня, ему требовалось нечто большее, чем помятая шоколадка. Он возненавидел Замятина первобытной, безжалостной ненавистью и мечтал избавиться от него. Однако со временем они начали зависеть друг от друга, и Самдапу становилось не очень уютно при мысли о возможном расставании.
Замятин немного замедлил шаг и поравнялся с пони, на котором ехал Уильям. Они с Самдапом решили, что, коль скоро он находится в таком
— Съешь шоколадку, Уильям, — настоятельно попросил Замятин, протягивая ему коробку.
Но мальчик даже не взглянул на нее и не показал, что он услышал слова Замятина. У него пропал аппетит, и Замятина это все больше беспокоило.
Откровенно говоря, он знал, что ему следовало избавиться от английского мальчишки еще несколько недель назад. Тогда им еще предстоял долгий путь через Тибет, а Замятин был вовсе не уверен, что Уильям вообще может быть полезен ему. Но что-то пробудило в Замятине те немногие хорошие чувства, которые в нем еще остались. Он отчасти даже жалел о том, что приказал похитить его. Особенно сейчас, когда он был уверен, что мальчик недолго протянет, если не получит квалифицированной медицинской помощи.
Хотя мальчики не понимали друг друга, между ними возникла настолько сильная дружба, что это даже было странно. Уильям научил Самдапа нескольким английским словам и выучил несколько тибетских слов, но это были просто слова, без грамматики и синтаксиса. Они нашли такую манеру общения, которая превосходила общение словесное или просто не нуждалась в словах. Когда Уильям испытывал особенно сильные приступы боли, он разрешал притрагиваться к себе только Самдапу. А Самдап отказывался куда-либо идти, если рядом не было Уильяма. Они стали как братья.
Замятин безуспешно пытался завоевать расположение одного или другого. Он знал, что если Уильям примет его, Самдап через какое-то время последует его примеру. Без Самдапа пребывание Замятина в Монголии теряло всяческий смысл. Конечно, в Урге, а теперь и в других районах были коммунистические ячейки, с которыми он мог бы установить связь. Но он знал, что в стране уже находится другой агент Коминтерна, Сороковиков, который организовал из группы революционеров Монгольскую народно-революционную партию во главе с Сухэ-Батором. Удинский сообщил ему, что делегация этой партии в августе прошлого года была в Иркутске, где провела переговоры. После этого в Коминтерне был образован монгольско-тибетский отдел. Первый съезд монгольской партии прошел в марте в Кяхте. Командующий Пятой армией большевиков отдал приказ о мобилизации вверенных ему частей.
Новости эти застигли Замятина врасплох. Он слишком долго просидел в этом маленьком монастыре в Гималаях. Он чувствовал, что власть начинает ускользать из его рук, а ведь он только учился владеть ею с достаточной ловкостью. Сейчас все зависело от мальчика — больше, чем когда-либо. И поражение Унгерна, и свержение Кхутукхту, и возвышение Замятина, который должен был стать вице-королем Востока. Пусть
Как он и предвидел, он уже достиг успеха. Волнения в Улиассутае были только началом. Он встретился с Саин Нойон Ханом и одним из князей из его аймака, рода, с человеком по имени Дамджинсурен, и представил им мальчика. Все прошло в точном соответствии с его планами — оба человека и сопровождавшие их ламы признали Самдапа как нового Кхутукхту и пообещали свою поддержку как моральную, так и военную. Они дали ему письма к другим князьям — Тушету Хану и Сецен Хану, — а также к главам нескольких основных монастырей.
Каким-то образом — он не мог этого объяснить, хотя восхищался этим, не признаваясь даже самому себе, — мальчик очаровывал всех, с кем он встречался. Он не просто играл свою роль, в нем было нечто большее. Возможно, все просто заключалось в том, что Самдап всю свою жизнь был богом и вел себя соответственно. Ему даже не надо было играть: он действительно верил, что он Майдари Будда. Но монголы, равно как и тибетцы, давно привыкли к маленьким мальчикам, которые ведут себя как божки — и, тем не менее, они выказывали Самдапу неподдельное уважение.
Монголия была разделена на несколько больших провинций, аймаков, каждая из которых, в свою очередь, делилась на несколько хошунов. Замятин подсчитал, что его полностью поддерживают десять хошунов — точнее, не его, а мальчика, что для него было одним и тем же. Монголию должны были охватить волнения, а он позаботился о том, чтобы их участники были вооружены.
Главным для него было заставить мальчика идхи дальше. Молва уже шла по Монголии, и если то, что он i слышал об Унгерне, было хоть отчасти верно, барон не остановится ни перед чем, чтобы сокрушить восстание, зреющее прямо у него под носом. Каждую ночь Замятин и мальчики останавливались в юртах разных кланов, двигаясь по стране довольно запутанным маршрутом, никогда не идя по прямой линии, никогда не задерживаясь в одном месте достаточно долго для того, чтобы можно было легко их выследить.
Завтра они должны были отправиться в Ургу. Саин Нойон Хан должен был организовать серию восстаний на западе и севере страны, а Замятин и мальчики должны были тем временем на лошадях добраться до столицы. К тому времени, когда они должны были оказаться там, внимание Унгерна будет занято другим. Они войдут в город с помощью нескольких своих сторонников. Замятин планировал связаться с Сухэ-Батором и другими революционерами, объяснить им, что происходит, и возглавить их выступление.
Самдап, шедший впереди него, остановился и сел на обочину дороги. Замятин медленно подошел к нему, держа под уздцы пони Уильяма.
— Что случилось? — спросил он.
— У меня болят ноги, — ответил Самдап.
— И что, по-твоему, я должен сделать? — резко бросил Замятин. Его собственные ноги тоже болели. — Нам еще надо пройти несколько километров. Ты хочешь провести ночь здесь, в окружении волков?
Но, несмотря на то, что русский был резок, мальчик ему нравился. Действительно нравился. Да и Уильям тоже. Он просто не знал, как показать свою симпатию к ним. Он никогда этого не делал. Никто никогда не говорил ему, как это делается.