Девятый Будда
Шрифт:
Он обнаружил резиденцию цонг-чи в маленькой долине примерно в полутора километрах от города. Это был небольшой дом в тибетском стиле с китайским орнаментом на крыше. У двери, словно часовой, стояло высокое молитвенное колесо, напоминая пришедшему, что для сердца каждого тибетца важнее не торговля, а религия.
Торговый агент, Норбху Дзаса, был дома. Первоначально Кристофер планировал получить рекомендацию от Фрэйзера, но так как того не было в городе, он сам дал себе рекомендацию. Ничего особенного, но такая ему и была нужна. Здесь, в Калимпонге, он должен был играть ту роль, которую выбрал для себя.
Он вручил письменную рекомендацию
Кристоферу показалось, что он слышит вдалеке тихий голос: где-то в доме читали молитвы. Голос был меланхоличным, далеким и без конца повторял одну и ту же мантру. Внезапно он услышал шаги, и через мгновение маленький слуга вынырнул из тени. Он молча пригласил Кристофера войти и закрыл за ним тяжелую деревянную дверь.
Комната, в которой оказался Кристофер, была каким-то чудесным образом так же перенесена сюда из Тибета, как и кабинет Карпентера — из Шотландии, хотя этой комнате пришлось проделать куда более короткий путь. Это был совершенно другой мир, аккуратно завернутый, упакованный и появившийся здесь благодаря чуду: и запахи, и цвета, и тени были другими, не местными. Кристофер робко стоял на пороге, словно не решаясь сменить один мир на другой: так стоит у кромки воды обнаженный пловец, так кружит вокруг пламени мотылек, который в следующее мгновение будет бесследно проглочен этим пламенем.
Он умудрился споткнуться о скрытую от чужих взглядов великолепную коллекцию птичьих крыльев и драконьих глаз, каким-то таинственным и в то же время простым способом перемешанных с той самой землей, из которой они вышли. Подобно пчеле, утопающей в меду в сезон пышного цветения, он чувствовал, как тяжелеет от окружавшей его приторности.
Разрисованные колонны поднимались от убранного разноцветными коврами пола к украшенному причудливым оранаментом потолку. На стенах висели плотные занавеси, расшитые красным и желтым шелком, и свободно опускались на пол, и на их складках можно было сидеть, как на диване. Низкие лакированные столики из Китая соседствовали с прекрасной работы позолоченными ларцами, украшенными изображениями злобных драконов и пионов с мягкими лепестками. На стенах в окружении языков огня предавались любви обнаженные боги. На одном конце комнаты стоял алтарь из чистого золота, выложенный драгоценными камнями, на котором были изображены многочисленные боги и святые Тибета. В маленьких золотых подставках стояли благовония, наполняя комнату темным удушливым дымом. Перед алтарем отбрасывали желтый, неземной свет масляные лампы.
Неожиданно Кристофер заметил самого Норбху Дзасу, который, казалось, только что материализовался в комнате, — человека, выдающего себя за бога, подобие человека, изготовленное из шелка, кораллов и драгоценных камней. Его крашеные ярко-черные волосы были уложены в туго заплетенные намасленные пучки, в левом ухе висела длинная серьга из бирюзы и золота. Накинутый на одежду халат тончайшего желтого шелка был искусно расписан драконами и перехвачен малиновым поясом. Он неподвижно застыл в углу комнаты, у алтаря, скрестив на груди руки, скрытые длинными рукавами халата.
На пути к Дзасе Кристофер зашел на базар и отыскал лоток, с которого торговали белыми шелковыми шарфами, использующимися по всему региону в качестве символа уважения на церемонии представления друг другу незнакомых людей. Он достал шарф из тончайших шелковых нитей, легкий, как
Мгновение спустя вошел уже знакомый Кристоферу слуга и низко поклонился.
— Принеси нам чаю, — приказал Норбху Дзаса.
Слуга еще раз поклонился, шумно втянул воздух и тут же пробормотал что-то неразборчивое.
Дзаса повернулся к Кристоферу, произнеся фразу на корявом английском:
— Извините, не спросил. Хотите индийский или тибетский чай?
Кристофер попросил тибетского, и агент снова повернулся к слуге.
— Принеси тибетский чай.
— Итак, — произнес Норбху Дзаса, когда слуга вышел, — пьете тибетский чай? Были в Тибете?
Кристофер заколебался, прежде чем ответить. Многие его поездки в Тибет были нелегальными. Тибет за редким исключением был закрыт для иностранцев, и Кристофер на собственном опыте убедился в том, что этот запрет — не пустая формальность.
— Я был в Лхасе в 1904 году, — ответил он. — Вместе с Янгхазбендом.
В 1903 году лорд Керзон, вице-король Индии, был обеспокоен поступавшей к нему информацией о росте русского влияния в тибетской столице. Полный решимости заставить затворников-тибетцев обсудить вопрос о торговых и дипломатических отношениях с Британией, он направил в Кампа Дзонг небольшой отряд во главе с полковником Фрэнсисом Янгхазбендом. Янгхазбенд, которого тибетцы проигнорировали, получил подкрепление — тысячу солдат, тысячу четыреста пятьдесят кули, семь тысяч мулов, три тысячи четыреста пятьдесят одного яка и шесть несчастных верблюдов — и со всеми силами двинулся к долине Чумби.
Поход этот все еще был свеж в памяти Кристофера: леденящий холод, жалкое состояние пехоты, не привыкшей к ветрам и высокогорью; руки, прилипающие на морозе к ружейному металлу; кожа срывалась с губ примерзавшими ложками; внезапные смерти; люди вместе с животными и грузом срывались в пропасть с осыпавшихся узких троп. Больше всего ему запомнилось безумное Рождество, когда солдатам дали на обед сливовый пудинг и индейку, а офицеры пытались пить замерзшее шампанское.
Но настоящий ужас начался около Гянцзе. Тибетские войска, вооруженные заряжающимися со ствола ружьями и широкими мечами, надев амулеты, чтобы отвести от себя британские пули, кинулись в атаку на людей, вооруженных современными винтовками и пулеметами. Кристофер так и не смог забыть последовавшую за этим бойню. За четыре минуты было убито семьсот тибетцев, а кричавших от боли раненых было куда больше. Янгхазбенд захватил Гянцзе и, не встретив никакого сопротивления, в августе 1904 года подошел к Лхасе. Тем временем Далай-Лама бежал в Монголию, в Ургу, ища убежища у обитающего там Живого Будды, а оставленный им регент вынужден был в его отсутствие подписать договор с Британией на очень невыгодных условиях.
— Не помню вас, — сказал Норбху Дзаса. Английский — в ограниченном объеме — он выучил здесь, в Калимпонге, чисто из необходимости.
— Я был тогда намного моложе, — ответил Кристофер, — и не играл важной роли. В любом случае, нас бы друг другу не представили.
Норбху Дзаса вздохнул.
— Я тоже был моложе тогда, — признался он.
На мгновение их глаза встретились, но по взгляду агента нельзя было понять, о чем он думает. Он считал, что именно в этом заключается его работа: ничего не выдавать, быть непроницаемым. И он очень хорошо владел этим искусством.