Девятый круг
Шрифт:
— Будет лучше, если вы заберете это.
— Но если я обещал Тоби… — начал было я, но Кейси, покачав головой, прервала меня:
— Послушайте, Габриель, я не хочу вас обижать, но нам же неизвестно происхождение этих денег. Они ведь могли быть… украдены.
Охваченный унынием, я кивнул и с чувством вины взглянул на Тоби.
— Я могу дать вам ту же сумму в форинтах, — начал я, но Кейси снова категорически отвергла предложение.
— Тоби следовало хорошенько подумать, прежде чем брать эти деньги, — сказала она. — Вы помогаете мне, пока я не работаю. По-моему,
— Габриель сказал, что он не будет помнить, как попросил меня сделать это, и… э-э-э… не знает, сколько времени ему понадобится на все дело, поэтому он дал мне эти копии и попросил вернуть ему то, что останется, когда он обо всем узнает. А еще вы хотели получить обратно вот это, — сказал Тоби, вынимая из второй сумки компьютерный компакт-диск в пластиковом футляре.
Тексты на всех полученных от Тоби листах формата А4 были копиями двух записок, уже подсунутых мне ранее. Всего листов было десять, по пять копий каждой записки. Наверное, я проявил излишнюю предусмотрительность, потому что не могло же в течение десяти месяцев продолжаться тайное подбрасывание записок, а я, так или иначе, не узнал бы, кто их поставляет. Ведь установка камеры наблюдения над дверью квартиры было очевидным и несложным решением.
Я смотрел на компакт-диск в защитной пластиковой упаковке, зажатый между большим и указательным пальцами. Это был абсолютный тупик. Как только программа загружалась, моему взору представал черный экран с маленьким светлым окошком в центре, куда требовалось ввести пароль. Там было место для восьми знаков, и я провел не один час в безуспешных попытках взломать защиту программы, вводя туда различные слова и их сочетания. Это едва не вывело меня из себя. Если содержимое диска не представляло большой важности, зачем понадобилось тратить силы на то, чтобы так его заблокировать? Что же, черт побери, записано на этом диске и почему мне закрыт доступ к нему?
Действительно ли я хотел поизводить себя этими записками? Насколько же испорченным, извращенным человеком я был прежде, если тратил время на планирование подобных безрассудств? А подбрасывание фотографий в доставляемые мне заказы — это что, тоже моих рук дело? В подобных махинациях необходимо участие более чем одного человека. Я не мог быть ответственным за все, что произошло. Прежде всего, я не мог сделать фотографию, на которой изображены Стефоми и я в Париже, потому что я сам запечатлен на ней. Не мог я, очевидно, и переместить тело Анны Совянак, если только не совершал пространных ночных путешествий, о которых ничего не помнил по утрам.
В конце концов я забрал все эти вещи с собой в «Хилтон» и выложил их перед Стефоми, когда во второй половине того же дня мы встретились в подвале отеля, в винном погребке «Фауст», чтобы пропустить по стаканчику.
— Ты говорил, что, наверное, знаешь того, кто посылает мне все это, — сказал я, раскладывая записки на столе. — Мне нужно, чтобы ты назвал его.
Стефоми взял две написанные от руки записки, которых еще не видел, с отвращением
— Пожалуйста, Стефоми, скажи мне, — повторил я. — Мне кажется, что я уже знаю, и если придется, то смогу подтвердить свое предположение.
— Ну хорошо, — сказал он, ставя на стол стакан. — Все это ты посылал себе сам.
— Всё?
— Да. Я не знаю насчет этих записок, но полагаю, что фотографии были спрятаны в адресованных тебе посылках по твоей просьбе и что затем ты под тем или иным предлогом просил отправителей отсылать их на твой новый адрес в определенный день.
— Но кто же тогда фотографировал вот это? — спросил я, протягивая ему снимок, где запечатлены Стефоми и я.
— Ты, — ответил Стефоми. — Камера была скрыта и приводилась в действие от таймера.
— Но почему я стал бы посылать себе фото, настраивающее меня против тебя?
Он криво усмехнулся:
— Потому что ты слишком хорошо меня знаешь, Габриель. Ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое и не оказывал тебе дружеской поддержки после того, как ты потеряешь память. Ты хотел остаться один. Мне эта идея не очень нравилась. Остальное ты знаешь. Я полагаю, ты пытался возбудить в себе настороженность по отношению ко мне, если я вдруг объявлюсь около тебя.
— А что ты скажешь относительно Анны Совянак? Я знал, что ее тело положат под мемориалом Плакучей Ивы?
— Откуда же ты мог это знать? — спросил Стефоми, внимательно глядя на меня. — Ведь, насколько я понимаю, ты едва ли был с ней знаком.
— Тогда почему…
— Это совпадение, Габриель, — резко перебил меня Стефоми. — Ты не мог знать, что киллер оставит ее тело под мемориалом. Я предполагаю, что ты упомянул его на обороте фотографии только лишь потому, что она — еврейка. Послушайся моего совета, не трать время зря, пытаясь отыскать логику в том, что ты совершил. — Он сделал жест в сторону разложенных перед нами на столе вещей. — Ты хотел помучить себя. И больше ничего.
Какое-то время мы сидели молча. Да, безусловно, Стефоми прав. Наверное, я не мог знать, где окажется тело Анны Совянак. Это было не более чем совпадение.
— Моя потеря памяти была нелепым происшествием, — нарушил я наконец молчание. — Каким образом мог я предвидеть, что это произойдет? Разве мог я как-то планироватьэто?
Стефоми пожал плечами:
— Я не знаю, Габриель. Когда я прежде спрашивал тебя об этом, ты сказал, чтобы я отстал от тебя и что ты знаешь, что делаешь.
— Я терял рассудок, да? — спросил я, переходя почти на шепот. — Раньше я был другим? Таким неискренним, извращенным человеком?
— Нет, прежде ты был в основном таким же, — ответил Стефоми. — Но…
— Но что? — быстро спросил я, немедленно воспользовавшись заминкой в его ответе.
Стефоми вздохнул:
— Понимаешь, Ники позвонила мне примерно за неделю до своей гибели. Она была… она сказала, что беспокоится за тебя. Она хотела встретиться со мной, но в то время я был в Японии и не мог приехать сразу.